— Хорошо, — обернувшись ко мне, как будто готовясь ударить под дых, произнес он: — Ты пахнешь как олеандр, сладкий медовый оттенок, отвлекающий от своей ядовитости. Затем запах озона, нарастающего напряжения. И в завершении четкий запах ржавой стали.
Я замерла, переваривая его слова. Олеандр… ядовитый цветок, скрывающий свой смертельный потенциал за сладким ароматом. Озон — запах наэлектризованной пустоты. И ржавая сталь… сладкая мелодия энтропии. Вот как пахнет социопат, как пахну я. Во мне проснулось что-то вроде восхищения и гордости, а потом внезапно страха — меня только что вскрыли и разобрали на органы, как свежего мертвеца на операционном столе. Сердце бешено заколотилось. Хейл видел меня насквозь, обнажил мою суть с пугающей точностью. И что? Ничего?
— И как тебе этот коктейль? — спросила холодно, как убийца, готовый перерезать горло, если поймет, что его узнали.
Хейл смотрел прямо в глаза, не отводя взгляда и не моргая. Это продолжалось, может, минуту, а может, и вечность, которая разорвалась, когда он снял с себя шлем и тряхнул головой. На его лице не было ни осуждения, ни страха, лишь анализирующее наблюдение.
— Хочется выпить его, чтобы наконец понять тебя, — он скопировал тон моего голоса, и теперь мы смотрели друг на друга, как уже два маньяка. — Твой запах — секрет, который хочется разгадать, даже зная, что это может стоить жизни.
Моя запоздалая усмешка вышла дёрганной. В глубине души я всё ещё жаждала, чтобы меня принимали такой, какая я есть на самом деле, без прикрас и этих бесконечных масок. И вот, передо мной сидит вампир, кажется, способный на это. Он, как тигр, мечется взад-вперед вокруг моей клетки. Чувствует меня, мой запах, но не может понять — это еда или отрава. «Что, если он давно всё понял? Почему они ничего не предпринимают? Он не сказал им? Почему он не выдвигает своих предположений? Не прижмёт к стенке и не заставит говорить?»
— Думаю, если умрёшь ты, умру и я, Хейл. Так что давай без крайностей, — прошептала я, вновь ощущая, как по телу разливается волна почти забытого возбуждения, как в той прошлой жизни, когда я перестала быть тенью нормальности. Мой страх разоблачения сменился щекочущим предвкушением. «Чего же ты ждёшь, Джаспер?»
Он вновь натянул шлем. Несколько секунд смотрел прямо перед собой, а потом завёл мотоцикл, словно резко проснулся. Звук мотора прорезал тишину, и я, не раздумывая больше ни секунды, запрыгнула на сиденье. Обвив его талию руками, прижалась всем телом к его напрягшейся вмиг спине.
— Поехали, — рявкнула я, перекрикивая рокотание мотора.
Рёв двигателя отозвался вибрацией в костях, и мотоцикл рванул с места, впечатав меня в спину Хейла ещё сильнее. Ветер гудел, но шлем спасал от давящего свиста. И в этом безумном потоке скорости я вдруг ощутила странную, скользящую пустоту. Нет необходимости прятаться, притворяться, соответствовать кому-либо сейчас. Вой мотоцикла, мощь лошадиных сил, скорость и моё грохочущее сердце — все это вытеснило из моей головы лишние мысли. Я обернулась назад, заметив, как порыв ветра подрывает опавшие осенние листья. Успела поймать взгляды людей, провожающих нас. Что-то во всем этом определенно было. Что-то совершенно незнакомое мне.
Когда мы выехали за черту города на трассу, наша скорость возросла минимум в два, а то и в три раза. Мои ноги окаменели, а руки крепче вцепились в тело Хейла. Острые ощущения кололи мой мозг. Риск делал моё тело ватным. Хейл стал клонить нас набок, и у меня перехватило дыхание. Мне неожиданно понравилось, но не хватало так необходимого мне контроля. Когда мы снова выровнялись и впереди была прямая дорога, я вжалась в Хейла одной рукой, а второй, как змея, спустилась к его запястью, сжимающему рукоять мотоцикла. Получается, я буквально навалилась на него всем телом, стремясь завладеть скоростью. Хейл дополнительно прижал к себе мою руку, аккуратно минуя гипс, и дал мне сжать его запястье, которое регулировало газ. Услышав рычание мотора, я испытала ощущения, сравнимые с лёгким оргазмом. Не так освобождающе, но так же ярко.
Захватывающее чувство власти над этой бешеной машиной опьяняло. Каждое движение запястья Хейла, теперь скованного моей рукой, преображалось в рывок, в адреналиновый выплеск. Мы стали единым целым — мотоцикл, Хейл и я, три элемента, слившиеся в неистовом вихре на грани несомненного риска.
Время потеряло значение. Все сузилось до размытой полосы, в которой мелькали деревья, поля и редкие машины. Я чувствовала жар двигателя между ног, слышала грозный рёв, видела только дорогу, жадно пожираемую колесами мотоцикла. Это был побег, глоток мнимой свободы.