— Представь солнце, Ханна.
Я чувствовала не торжество победителя, а наивную, детскую эйфорию от мелочи — представленного солнечного луча и внезапного пения птиц. Мой мозг протестовал, пытаясь рационализировать этот взрыв эндорфинов, но тщетно. Впервые за долгое время я почувствовала, что живая, а не безупречно функционирующая машина.
Постепенно «эффект» Джаспера Хейла спадал. Я открыла глаза, чувствуя, как они начинают щипать. Часть меня, крошечная и испуганная, хотела остаться в этом состоянии, чтобы впервые просто… быть.
— Ты был прав… это было слишком, — прохрипела я, отступая от Джаспера. Ноги подкашивало, словно после тяжелой тренировки, а в голове гудели тысячи пчёл.
Он смотрел на меня, кажется, обеспокоенно, я не могла разобрать точно. Хейл протянул руку, наверное, желая поддержать, но я отшатнулась и обхватила себя за плечи. Мне нужно было пространство. Пространство, чтобы переварить этот внезапный шквал эмоций, обрушившийся на меня.
— Спасибо, Джаспер, — твёрдо произнесла я, смотря, как он сжал протянутую мне ладонь и опустил её вниз. — Полагаю, теперь нам пора прощаться.
Я отвернулась, стараясь скрыть дрожащие губы и хаотичное сердцебиение. Этот краткий миг откровения оставил меня опустошённой и уязвимой, как никогда прежде. «Это больно. Это захватывающе», — подумала я и почувствовала, как по щеке течёт что-то мокрое. Смахнула рукой, с удивлением растирая эту влагу по пальцам.
— Береги себя, Ханна, — услышала позади себя, но не рискнула обернуться, пока не услышала, как закрылась за ним дверь.
Я медленно подошла к ней и крутанула замок. А потом навалилась на неё, сползая вниз, полностью обессилев. Раньше я плакала от физической боли. А сейчас мои щёки намокли от боли, которую не затушить никакой известной мне таблеткой. Слёзы крупными каплями падали на мои руки, напоминая собой стекло. Хрупкое стекло.
Эмоциональный отпечаток, оставленный даром Хейла, неспешно стирался, оставляя после себя пустоту. Вакуум. Казалось, это было лучше, чем тот хаотичный взрыв, который я только что пережила. Но… я только что получила то, что Эдвард назвал бы личным сортом героина.
Глава 21. Предложение.
Город Уткиагвик был странным, как ни посмотри. Летом солнце не садилось, висело низко над горизонтом, окрашивая тундру в бесконечные оттенки золотого. Местные жители давно привыкли к этой аномалии, но для приезжих это было испытанием на прочность — сон отчаянно не приходил, а биологические часы сбивались напрочь.
Зимой же наступала другая крайность — полярная ночь. Непроглядная тьма окутывала город на долгие месяцы, лишь иногда всполохи северного сияния пронзали небо, напоминая о существовании света. Люди жили в полумраке, привыкая к приглушенным звукам и медленным ритмам жизни.
И нетрудно догадаться, что мне нравилось именно это время года — зима. Лето с его навязчивым солнцем казалось мне кричащим и излишним. Зима же, напротив, дарила какое-то умиротворение, стабильность.
В детстве меня жутко раздражало то, что Анна и Джордж частенько устраивали войнушку в снежки или конкурс на лучшего снеговика. Приходилось снова быть ребенком: громко смеяться, бегать от «страшного» Джорджа с рыхлым снежком в руках или прятаться от хохочущей Анны за старым деревом позади дома. Тогда мне казалось, что нет ничего хуже, чем переродиться в новой жизни в теле младенца и проживать детство заново, но теперь с мозгами пятидесятилетней женщины.
Сейчас, сидя в старом кресле-качалке, с пледом в руках и чашкой сладкого какао, я была бы не прочь побегать, как тогда. Но боюсь, игрок из меня уже будет далеко не тот.
Чтобы избежать видения Элис Каллен, я покинула Анкоридж, вернувшись в родной Уткиагвик. И вот уже второй месяц веду тихую войну со своим раком. Естественно, проигрываю, потому что не стала травить себя мнимым спасением чудесной терапией доктора Янга. А вообще, получается весьма драматично. Этот город встретил мой первый крик, теперь же он проводит мой последний хрип.
Совсем недавно мне исполнилось мои скромные семнадцать лет, но если быть точнее, то все шестьдесят восемь, если учитывать прошлую жизнь. Какой я могу сделать вывод? Моё путешествие во Вселенную Сумерек было странным и увлекательным явлением, но до сих пор необъяснимым. О том, как это могло произойти, я перестала уже думать, а вот зачем и почему — до сих пор тайна, которую хочется разгадать, но навряд ли это кто-то сможет сделать.
После того как Джаспер Хейл открыл мне мир чувств, я заметно стала тише. Конечно, моя верная раздражительность не пропала без следа. И мои социопатические наклонности не уснули вечным сном, как хотелось бы. Я долгое время не могла прийти в себя или, вернее, найти себя заново. Я вкусила настоящее адамово яблоко, которое что-то во мне изменило: где-то надломило, а где-то, возможно, придало сил.