— Кто же эти некоторые?
— Кулно, например.
Тикси добродушно, мягко рассмеялась.
— Конечно, мое дело сторона, — продолжал Лутвей, — но пококетничать ты любишь, в особенности последнее время, я это еще на своем новоселье заметил.
— С кем же я там кокетничала? С Мерихейном?
— Нет, с Тааветом.
— Я же с ним и словом не обмолвилась.
— Для этого слова и не нужны. Игра словами — плохая игра.
— И как это было?
— Ты подсела к нему, касалась его платьем, а когда чокалась с ним, старалась, чтобы сдвинулись ваши пальцы, а не стопки. Помнишь, как ты сказала: «Отчего это наши стопки не звенят?!» Парень так и залился краской.
Тикси опять засмеялась, в ее глазах сверкнул лукавый огонек, а на лице словно бы заиграл отблеск далекого счастья.
— Я и еще кое-что знаю, — сказал Лутвей.
— Еще?
— Ты заходила к Мерихейну, одна.
— Кто тебе это сказал?
— Просто знаю.
— Значит, ты за мной следишь?
— Этого еще не хватало, просто я не закрываю глаза. Прав я или нет?
— И прав и не прав.
— Как это понимать?
— Я действительно один раз зашла к вам, но не ради Мерихейна, а ради тебя. Тебя не было дома, и господин Мерихейн попросил меня подождать, думал, что ты скоро придешь. Но ты все не приходил, и я ушла.
— И ты долго ждала?
— Ты словно допрашиваешь меня. Я не стану тебе отвечать. У тебя такой тон…
— При чем тут тон, просто я хочу знать.
— А вот при том. Я не могу объяснить почему, но твой тон меня оскорбляет.
— Больше ты туда не ходила?
— Я уже сказала, я не стану отвечать.
— Ах, так! Ну хорошо же.
— Пожалуйста!
Между ними впервые черной кошкой пробежало недоверие.
Но молодой человек не мог успокоиться и после недолгого молчания сказал:
— Знаешь, почему мне кажется, будто между тобой и Мерихейном что-то есть?
Тикси не отвечала, и, подождав немного, Лутвей продолжал:
— Мерихейн действует мне на нервы, я в последнее время совершенно не могу выносить его присутствия. Меня так и подмывает задеть его, уязвить, рассориться с ним, во что бы то ни стало всегда и во всем ему противоречить. Это неспроста, это означает, что…
— …что между мною и Мерихейном что-то есть?
— Вот именно. Я рассказывал об этом Кулно. Он рассмеялся и сказал «cherchez la femme» — «ищите женщину», но я чувствовал, что на самом-то деле ему вовсе не до смеха.
— Кулно только и делает, что смеется.
— А ты ему не верь. Ну да не все ли равно. Главное, он сказал: «cherchez la femme».
— Ну так ищи, раз его слова — святая истина.
— Какая там святая! Грош цена была бы его словам, кабы я сам об этом не думал уже раньше. Кулно просто подтвердил мои подозрения.
Тикси не проявила желания продолжить разговор, и Лутвей тоже умолк. Каждый из них вновь погрузился в свои думы, и в конце концов им обоим стало казаться, будто они совершенно чужие друг другу люди.
Лутвей был ошеломлен невозможностью постичь ту безымянную силу, которая шаг за шагом вырывала у них из-под ног почву, и в то же время удивлялся неожиданному для него самого упорству, с каким пытался удержать прошлое, хотя день за днем все яснее осознавал тщетность своих стараний. Все, что было между ним и Тикси, а теперь безвозвратно уходило, казалось ему чуть ли не святыней.
Куда подевалось его легкомысленное отношение к женщинам? Разве не начал он ухаживать за Тикси с беспечной улыбкой на губах, просто чтобы потешить вспыхнувшее в нем желание, неужели же кончать ему придется теряясь в догадках, мучаясь подозрениями, опускаясь чуть ли не до слежки? Соблазняя девушку, он говорил ей о быстротечности жизни, неужели же теперь станет доказывать ей, что жизнь вовсе не так коротка — лишь бы не кончалась любовь друг к другу?
Ему припомнилось, как в одно из интимнейших мгновений он разглагольствовал о любви, сравнивая ее с дымом трубки, у которой длинный чубук, — дескать, и сердцу не в нагрузку, и глаза не щиплет, лишь несколько затуманивает окружающее да вычерчивает в атмосфере жизни зыбкие кольца счастья, которые все катятся и катятся куда-то. В тот раз он еще пустил струю этого хваленого безобидного дыма от трубки с длинным чубуком прямо в лицо Тикси и сказал:
— Вот видишь, он ничуть не ест глаза, даже слезы не навертываются.
— Неправда, он горький, — возразила тогда глупенькая Тикси, — на моих глазах слезы навернулись.
— Может быть, в таком случае для тебя и любовь горька?
— Вероятно, так оно и есть, — ответила девушка и нежно засмеялась.
— А ты посмотри на меня: засовываю голову в самую гущу дыма, открываю глаза, моргаю и — хоть бы что. Только воздух кажется каким-то плотным.