Сердце свело от боли.
– Прости за вопрос, но мы должна убедиться наверняка. Как умерла твоя мать? – тихо спросила Теми.
Я спрятала лицо в ладонях и стала вспоминать.
Мы стоим недалеко от булочной. С неба сыплет небольшой снежок. Магазины и небоскребы уже нарядились в Рождественское убранство. Всё сияет, мигает, прохожие несут домой сосновые ветви. Внутри меня зарождается предвкушение праздника. Я улыбаюсь и подбегаю к витрине магазина со сладостями и с жадностью рассматриваю шоколад. Папа покупает мне конфеты только к Рождеству. Потому что это очень дорого.
Я вприпрыжку возвращаюсь к маме и едва достаю ей до талии. Из-за моей сестрёнки в животе маминого лица почти не видно.
– Мамочка, пожалуйста, пойдём за булочками! Хочу булочку! – канючу я, надеясь, что мучное утолит сумасшедшее желание съесть все конфеты с витрины шоколадного магазина.
Я беру маму за ладонь. С удивлением замечаю, что рука очень горячая и влажная. Мама тяжело вздыхает, ведет меня к лавочке и садится:
– Юни, давай немного посидим, мне немного нездоровится.
Внутри начинает неприятно сводить. Сердце проваливается в пятки. Я всматриваюсь в красивое мамино лицо. Она пытается улыбаться, но я вижу, что ей плохо. Из-под красной вязаной шапки торчат непослушные русые волосы. Те пряди, что ближе всего к лицу, мокрые от пота.
– Мамочка, поехали домой?
– Нет, позвони папе, – мама дрожащей рукой протягивает мне телефон, – скорее набери папу.
Сердце начинает колотиться. Мама прикрывает глаза и запрокидывает голову, облокачиваясь на стену.
Я быстро звоню папе. Слышу его голос:
– Не сейчас, Милли, я очень занят.
– Папочка, маме очень плохо!
– Где вы? – голос отца становится резким и напряженным.
– Мы возле Европейского квартала, рядышком магазин, где ты покупаешь мне конфеты.
– Никуда не уходите. Я скоро буду.
Папа бросает трубку. А мама вдруг закрывает глаза и мягко, словно снежинка, опускается на лавочку.
– Мамочка! – кричу я и ловлю маленькими ладонями мамино лицо.
Она не отвечает, а я даже сквозь перчатки чувствую, как горят её щёки. Проходящая мимо женщина останавливается возле нас и обеспокоенно говорит:
– Кажется, нужно вызвать скорую.
– Нет! – восклицаю я. – Папа сказал, что сейчас приедет.
У неё доброе лицо. Она говорит какие-то успокаивающие вещи и быстро набирает номер. Я чувствую, как к горлу подкатывает ком, а на глаза наворачиваются слёзы. Мамины руки безжизненно свисают с лавочки. Я беру её ладонь и умоляю:
– Мамочка, пожалуйста, очнись.
Но она не слышит. Женщина крепко сжимает моё плечо и говорит:
– Сейчас всё будет хорошо. Приедет скорая, и твоей маме помогут.
Сердце вот-вот проломит грудную клетку. Маме нельзя в больницу, я это знаю. Папа так говорил. Через минуту с оглушающим воем подъезжает большой снегоход скорой помощи. Люди в белых халатах обеспокоенно подбегают к нам и грузят маму на носилки. Женщина ободряюще хлопает меня по плечу. И я захожу следом за врачами.
– Как зовут пациентку? – спрашивает молодая девушка в белом халате.
– Милия Сафи.
– Ты её дочь?
Я киваю и говорю:
– Нужно позвонить моему папе. Её нельзя везти в больницу.
Но она пропускает мои слова мимо ушей. Возле мамы суетятся остальные врачи.
– У неё жар. Критический. Температура тела сорок градусов, – говорит парень.
– Чёрт возьми! – ругается девушка, которая только что со мной говорила. – Инфекция?
– Не похоже.
– Родовая деятельность?
– Не началась. Пациентка без сознания.
Лоб мамы обтирают тканью, а на лицо надевают кислородную маску.
– Срочно, колите жаропонижающее.
Врачи быстро затягивают жгут на маминой руке и ставят рядом капельницу. В вену вводят какое-то лекарство. А внутри меня всё переворачивается.
Наконец, мы подъезжаем к больнице. Маму быстро выносят, а я еле поспеваю за врачами. В светлом больничном холле уже стоит папа. По дороге я позвонила ему с маминого телефона и рассказала, что происходит.
– Вам нельзя к ней! – твёрдо, но спокойно говорит мужчина в белом халате.
Отец громко протестует: