После обеда Сёмин стоял на посту. Два часа: с часу до трёх. Стоять на посту на тихом участке — значит смотреть в бинокль на одно и то же поле, на один и тот же кустарник, на одну и ту же немецкую траншею и видеть одно и то же ничего. Поле не двигалось. Кустарник не двигался. Немцы сидели в траншее и тоже смотрели в бинокль, и тоже видели одно и то же, и оба бинокля — русский и немецкий — искали то, чего не было: движение.
Движение на тихом участке — смерть. Встал в полный рост — снайпер. Высунул голову над бруствером — снайпер. Пошёл по ходу сообщения, не пригнувшись — миномёт. Правила были простые, и нарушали их только новенькие, в первую неделю, и большинство нарушало только один раз.
В три Сёмина сменил Бережной. Сёмин спустился на дно траншеи, сел на ящик и закрыл глаза. Не уснул — задремал, в том промежуточном состоянии между сном и бодрствованием, в котором звуки слышны, но не доходят до сознания, и тело отдыхает, а голова нет, и в голове ходит по кругу одно и то же: Прохоров не ответил, Зубов лежал лицом вниз, на завтра разведка боем, ночная, шесть человек, идти ему, и немцы знают, что ночью ходят, и мины ставят каждый вечер, и минный щуп весит два килограмма, и два километра по нейтральной полосе на животе — сорок минут, если грунт сухой, и час, если после дождя.
Дождь пошёл в пять. Не сильный, грибной, тёплый, августовский. Траншею не залило, но стены стали скользкими, и на дне появилась грязь, жидкая, чёрная, и сапоги чавкали, и кирзовый чавкал иначе, чем кожаный, и Лопатин посмотрел на свои разные ноги и сказал:
— Вот бы второго немца найти. С левой ногой.
Никто не засмеялся. Но никто и не промолчал: Тимохин хмыкнул, и Касатонов дёрнул уголком рта, и это было достаточно, чтобы мокрая траншея в четыре часа дождливого августовского дня на тихом участке фронта, где четверо убитых за неделю и разведка ночью, стала на полсекунды менее мокрой.
Вечером Сёмин проверил снаряжение. Автомат, три магазина, нож, четыре гранаты, ракетница, сухпай на сутки, фляжка, перевязочный пакет. Минный щуп — Тимохин понесёт. Ножницы для проволоки — Касатонов. Бережной с Лопатиным — прикрытие, остаются у своей проволоки, ждут.
— Задача, — сказал ротный, лейтенант Горелов, присев на корточки в блиндаже, карта на ящике, свечка в гильзе. — Выйти на немецкую первую линию на участке вот здесь, — карандаш ткнул в карту, — между вторым и третьим дзотами. Установить: есть ли изменения в расположении, свежие окопы, новые минные поля. Если получится — взять языка. Если нет — вернуться. Обратно — до рассвета. Вопросы?
— Мины, — сказал Сёмин.
— Минное поле — от ста до двухсот метров перед их проволокой. Противопехотные, шпрингмины, растяжки. Щупом. Не торопись.
Не торопись. Ночью, на животе, с щупом, под дождём, и каждый сантиметр земли может быть последним. Не торопись.
— Выход в двадцать три ноль-ноль, — сказал Горелов. — Касатонов старший. Сёмин, Тимохин — с ним. Удачи.
Касатонов кивнул. Встал. Вышел из блиндажа. За ним Тимохин, за Тимохиным Сёмин. Дождь кончился, но земля была мокрая, и небо было низкое, без звёзд, и темнота пахла мокрой травой, и Сёмин подумал, что трава на нейтральной полосе пахнет так же, как трава за бабушкиным домом в деревне, где он был в последний раз в тридцать восьмом, и деревня называлась Осташково, и бабушка умерла в тридцать девятом, и дом, наверное, стоит, и трава, наверное, растёт, и никакого отношения это не имело к тому, что через два часа он поползёт через минное поле с щупом в руках.
В двадцать три ноль-ноль они вылезли из траншеи и поползли.
Глава 33. Два удара.
Пятнадцатого августа Василевский доложил: Кирпонос за восемнадцать дней продвинулся на двадцать семь километров. Четыре линии обороны прорваны, пятая — перед ним, по реке Каменка, южнее Апостолово. Клейст отводит организованно, потерь в окружении не допускает, каждый рубеж держит двое-трое суток и отходит ночью. Никополь — в восемнадцати километрах. Потери Кирпоноса — больше восьми тысяч убитыми, свыше двадцати тысяч ранеными. Семь стрелковых дивизий из двенадцати, участвующих в наступлении, потеряли от четверти до трети состава. Темп продвижения падает: первые десять километров прошли за три дня, последние десять — за восемь.
— Что Клейст? — спросил Сталин.
— Не допускает ошибок. Отходит на подготовленные рубежи, сокращает линию, высвобождает людей для уплотнения обороны. У него сейчас на участке прорыва плотнее, чем было до начала наступления, хотя он потерял территорию.