— Хорошо, — сказал Сталин. — Конёву — три дивизии. Артиллерийскую дивизию прорыва — первого сентября. Начало — не позже пятого. Кирпоносу — продолжать. Не гнать, но и не останавливаться. Давить ровно, чтобы Клейст не мог снять ни одного батальона для переброски на север.
— Понял, — сказал Василевский.
— И ещё. Конёв — по телефону. Сегодня вечером. Я хочу слышать, как он оценивает задачу. Не ваш доклад о Конёве — его собственный голос.
Василевский кивнул. Убрал карандаш. Собрал сводки. Не сложил в стопку — в папку, подписанную «Южный участок», и папка была уже толстой, в три пальца, потому что восемнадцать дней наступления — это восемнадцать сводок, восемнадцать карт, восемнадцать колонок потерь.
— Александр Михайлович, — сказал Сталин, когда Василевский был уже у двери.
— Да.
— Гальдер поймёт.
— Поймёт.
— Он увидит, что мы бьём на двух направлениях, и поймёт, что резерв нужно делить. И примет решение. Какое — мы не знаем. Но любое его решение оставит одно направление без танков. Наша задача — угадать, какое, и ударить там, где танков не будет.
— А если не угадаем?
— Тогда ударим там, где танки будут. И заплатим дороже. Но ударим.
Василевский вышел.
Сталин придвинул к себе следующую папку. Каганович: пропускная способность железнодорожного узла Харьков — Лозовая. Перебросить три дивизии к Конёву — это шестьдесят эшелонов. Шестьдесят эшелонов — это двенадцать дней, если узел работает на полную, и двадцать, если делить с гражданскими перевозками. Хлебозаготовки шли, и зерно шло по тем же путям, и Каганович уже звонил вчера, спрашивая, что приоритетнее — зерно или дивизии.
Всё приоритетнее. Армия без дивизий не воюет. Страна без зерна не ест. И то, и другое — по одним рельсам, и рельсов больше не станет.
Сталин снял трубку.
— Кагановича.
Пауза. Щелчки. Голос.
— Лазарь Моисеевич. По Харькову — Лозовой. Шестьдесят эшелонов, начало — двадцатого августа. И зерно не останавливать. Найдите окна. Ночные, дневные, какие хотите. Но и дивизии, и зерно — в срок.
Положил трубку. Открыл папку Кагановича. Таблицы, графики, пропускная способность по часам: шесть пар поездов в сутки, из них четыре — воинские, две — народнохозяйственные. Каганович предлагал семь, за счёт сокращения окна на ремонт пути. Ремонт пути — это шпалы, и если шпалы не менять, через три месяца рельсы просядут, и пропускная способность упадёт не до шести, а до четырёх. Каганович это знал и шёл на риск, потому что через три месяца — ноябрь, грязь, движение и так упадёт, и починить можно будет зимой.
Глава 34
Плацдарм
На плацдарме было тесно. Капитан Лыков, командир батальона 14-й гвардейской, понял это, когда переправился через Двину ночью третьего сентября и увидел, что творится на южном берегу. Плацдарм, четыре километра в ширину и три в глубину, был набит людьми, как вагон в эвакуацию: две дивизии, стоявшие здесь с июня, плюс три свежие, переброшенные за последнюю неделю, плюс артиллерийская дивизия прорыва, которая переправляла орудия поштучно, на понтонах, по ночам, и каждое утро маскировала их ветками и сетями так, что с воздуха они выглядели как кусты, а немецкий разведчик, прилетавший каждый день в одиннадцать, делал снимки и не видел ничего, кроме кустов.
Двина здесь была широкая — двести метров, серая, с быстрым течением, и мосты — два: один деревянный, наведённый в июне, грузоподъёмностью двадцать тонн, и второй, понтонный, в июле, на тонну меньше. Оба стояли ниже по течению от плацдарма, прикрытые зенитными батареями с обоих берегов. Немцы пытались разбить их четырежды: три раза артиллерией и один раз с воздуха. Артиллерия не попала: мосты были низкие, вровень с водой, с закрытых позиций не видны. Авиация попробовала в августе: девятка «юнкерсов» зашла с запада на бреющем, над лесом, и первые три сбросили бомбы точно: два попадания в воду, одно в берег в десяти метрах от понтона. Мост качнуло, но он держал. Остальные шесть не успели: с северного берега поднялась пара Яков, дежуривших на полевом аэродроме за рощей. Капитан из гарнизона, рассказывавший это Лыкову в первую ночь, щурился от удовольствия: два маленьких самолёта вынырнули из-за деревьев и врезались в строй бомбардировщиков, «юнкерсы» посыпались в стороны, бомбы легли в лес, один задымил и потянул на запад, Як шёл за ним, вся траншея кричала «давай!», и «юнкерс» упал за лесом, и столб дыма стоял до вечера. После этого бомбить мосты немцы не пробовали.
Лыков переправлялся на понтоне, с первой ротой, и понтон шёл тихо, на вёслах, без мотора, и течение сносило его на сто метров вниз, и сапёр на корме правил шестом, и шест скрёб по дну, и звук этот, скрежет дерева по гальке, был единственным звуком, потому что двести человек на четырёх понтонах переправлялись молча — инстинкт, не дисциплина. Немцы на том берегу были в семистах метрах, и любой звук мог вызвать осветительную ракету, а за ракетой пулемёт, а пулемёт по понтону это конец.