Дроздов это видел. Комбат Зуев видел тоже. Комдив, вероятно, тоже знал. Артиллерия, которая в июле била по каждому рубежу двадцатиминутной подготовкой, к сентябрю израсходовала две трети боекомплекта, и подвоз не успевал: дороги — степные грунтовки, разбитые танками и грузовиками до состояния пыли летом и грязи осенью, и каждый снаряд, доехавший от станции до батареи, проделывал путь в сорок километров по этой пыли на полуторке, которая жрала бензин и ломала рессоры.
Наступление не остановили приказом. Оно остановилось само — как останавливается машина, у которой кончился бензин: не сразу, а с подёргиванием, с последними рывками, с надеждой, что хватит ещё на километр, и ещё, и ещё, пока не встала. Последняя атака была одиннадцатого сентября, силами двух батальонов, на участке в полтора километра. Прошли триста метров. Упёрлись в минное поле. Потеряли сорок человек. Отошли.
После этого тишина. Та самая, знакомая по зиме: позиционная, с постреливанием, с миномётными обстрелами по расписанию, с разведками боем раз в неделю, ни к чему не приводящими. Война, в которой карта не двигается, а люди — двигаются, но только по траншеям, от блиндажа к блиндажу, от завтрака к обеду, от обеда к ужину, и каждый день одинаков, и каждый день — три-четыре убитых на полк, от снайперов и мин.
Четырнадцать километров до Никополя. Дроздов видел его в бинокль — трубы, крыши, терриконы марганцевых шахт. Четырнадцать километров, шесть рядов проволоки и три минных поля. С тем, что у роты осталось — шестьдесят три человека, два пулемёта, ни одного миномёта, — эти четырнадцать километров были так же далеки, как Берлин.
II
На Двине Лыков стоял и не двигался тоже.
Одиннадцатая танковая дивизия прибыла на десятый день — дороги от Бобруйска через Минск до Полоцка оказались хуже, чем рассчитывал Гальдер: мосты не держали тяжёлые танки, сапёры усиливали по два моста в день, и каждый усиленный мост — сутки задержки. Но на десятый день — пятнадцатого сентября — семьдесят два танка были на месте, и шестнадцатого ударили по южному краю плацдарма, от Полоцкого шоссе, во фланг, и удар этот был такой, какого Лыков не видел: танки выходили из леса линией, на пятидесяти метрах друг от друга, и за танками шла пехота, и пехота была свежая, не потрёпанная, в касках и полном снаряжении.
Батальон Лыкова принял удар на четвёртом километре плацдарма. Противотанковых пушек у него было две, обе сорокапятки, и Лыков знал им цену: в лоб средний танк не возьмут, только в борт, с трёхсот метров, если повезёт. Первый танк вышел из леса прямо на позицию второй роты, и расчёт Серова — наводчик, заряжающий, подносчик — подпустил его на двести и ударил в борт, под башню, и снаряд прошёл, и танк встал, и из люка полез дым, и экипаж полез за дымом, и Серов дал второй, по следующему, и промахнулся, и третий танк развернул башню на вспышку, и снаряд лёг в трёх метрах от пушки, и Серов оглох, и заряжающий был ранен, но пушка стояла, и Серов зарядил сам и выстрелил сам, и попал, и второй танк тоже встал. После этого остальные обошли позицию Серова и пошли дальше, а Серов сидел за щитком своей сорокапятки и ничего не слышал, и из левого уха у него текла кровь.
Гранаты — по три на отделение. Бутылки с горючей смесью — Лыков приказал готовить ещё неделю назад, и бутылки были, но бросать бутылку в движущийся танк с тридцати метров — не подвиг, а статистика: один из пяти попадёт, четверо промахнутся или будут убиты раньше.
Лыков отвёл батальон на полтора километра, на вторую линию плацдарма — ту самую, которую он брал пятого сентября, двенадцать дней назад. Теперь он сидел в тех же траншеях, только с другой стороны бруствера, и стрелял в ту сторону, откуда пришёл. Война сделала круг.
Немецкие танки дошли до второй линии и остановились. Не потому, что их остановили, а потому, что линия была укреплена: за двенадцать дней сапёры нарыли противотанковых рвов, поставили мины, подтянули две батареи семидесятишестимиллиметровых, и эти батареи ударили по танкам прямой наводкой с полутора километров, и два танка загорелись, и остальные остановились, и пехота за ними залегла.
К вечеру шестнадцатого стало ясно: плацдарм удержан, но расширение прекратилось. Немецкие танки стояли в двух километрах от второй линии и стояли крепко: окопались, замаскировались, их пехота вгрызлась в землю, и теперь выбить их можно было только артиллерией, а артиллерия работала по лимиту — снаряды экономили.
Двенадцать на семь километров. Плацдарм, за который заплатили кровью, но который не стал тем, чем должен был стать — трамплином на Полоцк. Трамплин упёрся в стену из семидесяти танков, и стена стояла, и прыгать было некуда.