III
Двадцатого сентября Василевский положил на стол итоговую сводку.
Сталин прочитал. Три месяца, два направления. Шестнадцать тысяч двести убитых, сорок две тысячи раненых. Тридцать один километр на юге, четыре километра глубины на севере. Никополь не взят. Полоцк не достигнут. Ни одна стратегическая задача не выполнена.
Сталин закрыл сводку. Посмотрел на Василевского.
Василевский стоял молча. Он не оправдывался, не объяснял и не предлагал — ждал. Потому что цифры говорили сами, и к цифрам нечего было добавить: наступление сделало всё, что могло, и не сделало того, что должно было. Гальдер согнулся, но не сломался. Клейст отступил, но не развалился. Клюге удержал фланг. И теперь линия фронта выглядела иначе — южнее и дальше на запад, — но выглядела так же крепко, как три месяца назад, и прорывать её в четвёртый раз было нечем и незачем.
— Александр Михайлович, — сказал Сталин. — Садитесь.
Василевский сел.
— Три месяца и шестнадцать тысяч убитых, — сказал Сталин. — А карта сдвинулась на тридцать километров, и Гальдер по-прежнему цел.
Василевский кивнул.
Тишина. Не долгая — несколько секунд. Но секунды эти были тяжелее, чем всё, что Василевский слышал в этом кабинете за полгода, потому что в них было не раздражение и не упрёк, а то, что хуже: понимание. Сталин понимал. Понимал, что наступление было проведено правильно — Василевский не ошибся ни в одном расчёте, Кирпонос не потерял ни одной дивизии, Конев не подставился под контрудар. Всё было сделано так, как должно быть. И результат — тридцать один километр и шестнадцать тысяч убитых — был не провалом, а потолком. Тем потолком, который ставит не ошибка командования, а качество противника.
— В лоб не выйдет, — сказал Сталин.
Василевский кивнул.
— Нужно менять обстановку, — продолжил Сталин, и Василевский услышал в этих словах не вопрос, а начало, и начало это было направлено не на карту, а за карту, туда, где линии фронтов кончались и начиналась политика.
— Значит, будем менять обстановку вокруг фронта, — сказал Сталин. — Финляндия. Молотов ведёт переговоры через Стокгольм с начала сентября. Маннергейм тянет. Нужен аргумент. — Сталин помолчал. — Вызовите Королёва на следующую неделю. Я скажу ему, какой.
Глава 37
Задание
Королёв приехал в Кремль двадцать восьмого сентября, в четыре часа дня. Вызов пришёл накануне вечером, через директора завода в Химках: завтра, шестнадцать ноль-ноль, с собой Глушко. Тема — при встрече. Королёв не задавал вопросов: по телефону не задают. Сталин вызывал его дважды за всё время, и оба раза тема при встрече оказывалась такой, что хорошо, что по телефону не сказали.
Глушко ехал с ним в одной машине, полуторке с брезентовым верхом, которая была закреплена за заводом и которая пахла бензином и кислотой, потому что на ней же возили канистры на испытательную площадку в Софрино. Глушко сидел молча, руки на коленях, и руки были в ожогах, как всегда, и в тусклом свете, проникавшем сквозь брезент, ожоги казались темнее, чем были.
— Как думаешь, зачем? — спросил Королёв, когда машина проехала Белорусский вокзал.
— Не знаю, — сказал Глушко. — Но если бы хотели закрыть программу, не вызывали бы двоих.
Это была логика двигателиста: если машину разбирают, снимают одну деталь за другой, а не тащат всю на стенд. Королёв усмехнулся и больше не спрашивал.
В приёмной их не держали. Поскрёбышев кивнул: проходите. Кабинет, стол, карта. Сталин за столом, в кителе. На столе, кроме обычных папок, лежал развёрнутый лист — карта Финского залива, крупного масштаба, с островами, с глубинами, с отметками фарватеров.
— Садитесь, — сказал Сталин. — Сергей Павлович, скажите мне одну вещь. Изделие двести двенадцатое. Сколько единиц готово.
— Шесть, — сказал Королёв. — Три прошли приёмочные испытания, три на доводке. К концу сентября будут все шесть.
— На какую дальность оно летает?
— По паспорту двести десять. По испытаниям от ста девяноста до двухсот тридцати, зависит от ветра, температуры и топливных клапанов.
— А точность?
— Круговое вероятное отклонение два — два с половиной километра на дальности двести. На меньшей дальности точнее: на ста пятидесяти километрах — полтора километра.
Сталин выслушал. Потом повернул карту Финского залива так, чтобы Королёв и Глушко видели её одинаково, и пальцем указал на точку в восточной части залива.
— Лавенсаари. Наш остров, гарнизон, аэродром. Знаете?
— Знаю, — сказал Королёв. — Королёвская батарея стотридцаток, полк морской пехоты. Скалистый, северо-западный мыс открыт в сторону моря.