Женщина пришла к нему в комендатуру утром, в первых числах февраля, когда Демьянов сидел за столом в бывшем кабинете заведующего почтой, который теперь служил комендатурой северного сектора, и писал рапорт о состоянии колодцев, и рапорт этот был нужен для санитарной службы, которая должна была прислать хлорку, и хлорка не приезжала уже две недели, и Демьянов писал третий рапорт по этому поводу, и писание рапортов занимало у него столько же времени, сколько раньше занимало окапывание, и он иногда думал, что война с бумагами ничуть не легче войны с немцами, и, может быть, даже тяжелее, потому что немцы хотя бы понятны, а бумага молчит и ничего не обещает.
Женщину звали Валентина Ефимовна Щукина, ей было сорок восемь лет, она работала на почте до войны, и Демьянов знал её, потому что комендатура находилась в бывшем почтовом здании, и Щукина приходила сюда каждую неделю, как будто на работу, хотя работы не было, и садилась на скамейку у окна, и сидела час, и уходила, и Демьянов не спрашивал зачем, потому что понимал, что человеку, потерявшему привычку, нужно место, где эта привычка жила, и почтовое здание было таким местом для Щукиной.
Но в этот раз она пришла не сидеть. Она вошла, села напротив Демьянова, положила руки на стол, сцепив пальцы, и сказала:
— Товарищ комендант. Мой сосед, Кравцов Пётр Андреевич, работал переводчиком в немецкой управе. Он выдал семью Зотовых. Их расстреляли в октябре.
Демьянов отложил рапорт. Посмотрел на Щукину. Лицо у неё было серое, не злое, не мстительное, а именно серое, цвета той зимы, которая длилась в Смоленске не три месяца, а полгода оккупации, и всё, что осталось от этих шести месяцев, было серым, и лица, и стены, и небо, и слова.
— Вы видели это сами, Валентина Ефимовна?
— Нет. Но все знают.
— Кто знает?
— Соседи. Карпухина из третьего подъезда. Дед Митрич с первого этажа. Зотова, старшая дочь, она в деревне, она рассказывала, что видела Кравцова с немецким офицером возле их дома за день до ареста.
— Видела Кравцова с немецким офицером. Возле дома. Это всё?
— Этого мало?
Демьянов помолчал. Он знал, что этого мало. Он не был следователем и не был юристом, он был офицер, майор, комендант сектора, и его работа состояла в том, чтобы чинить колодцы и разминировать улицы, а не в том, чтобы судить людей по словам соседей. Но он также знал, что в освобождённом городе комендант является единственной властью, и если он не разберётся, то не разберётся никто, потому что прокуратура в Смоленске ещё не работала, и военный трибунал был один на весь город, и у трибунала было восемнадцать дел в неделю, и дела эти были о мародёрстве, о дезертирстве и о самострелах, и не о переводчиках.
— Валентина Ефимовна. Я запишу ваши слова. Вы их подпишете. Я поговорю с Кравцовым. И передам материал в прокуратуру, когда она начнёт работать.
— А пока?
— Пока Кравцов остаётся дома.
Щукина посмотрела на него, и в её взгляде было что-то, чего Демьянов не ожидал, не возмущение и не обида, а облегчение. Как будто она пришла сюда не для того, чтобы наказать Кравцова, а для того, чтобы передать эту ношу кому-то другому, и теперь, когда Демьянов взял её, ей стало легче. Она подписала запись, встала и ушла, и у двери обернулась и сказала:
— Зотовы были хорошие люди. Трое детей. Младшему было четыре года.
И вышла.
Демьянов сидел за столом и смотрел на запись, которую сделал, и думал о Кравцове Петре Андреевиче, которого знал, потому что обходил все дома в секторе. Кравцов жил на третьем этаже дома номер семь по Октябрьской, один, жена умерла в ноябре от воспаления лёгких, и после жены осталась комната с книжным шкафом, в котором стояли словари, немецко-русские и русско-немецкие, и грамматики, и учебники, и пожелтевшие тетради с упражнениями, которые Кравцов проверял тридцать лет подряд и хранил, потому что в каждой тетради была фамилия ученика, и ученики были для него тем, чем для Фёдорова была библиотека, тем, ради чего он оставался.