Дом номер три по улице Грановского был жилым домом для высшего командного состава, и подъезд был чистый, с ковровой дорожкой, которую не убрали даже в войну, и лифт работал, и Сталин поднялся на третий этаж, и охрана осталась на площадке, и он позвонил в дверь.
Открыла Мария Александровна. За два месяца, с января, она постарела на несколько лет. Скулы проступили, глаза стали почти прозрачные, и Сталин подумал, что так выглядят женщины, которые не спят, не от бессонницы, а от того, что слушают чужое дыхание и каждый раз боятся, что оно остановится.
— Здравствуйте, Иосиф Виссарионович. Он не спит. Проходите.
Она не сказала «он ждёт», потому что ждать означало бы напрягаться, а напрягаться Шапошников уже не мог. Она сказала «не спит», и это было точнее.
Сталин снял шинель, отдал ей. Прошёл по коридору. На стене коридора висела фотография: Шапошников, молодой, в форме Брусиловского корпуса, шестнадцатый год. Красивый, прямой, с усами, с глазами, в которых было то, что бывает у людей, ещё не знающих, что их ждёт. Сталин каждый раз, проходя мимо этой фотографии, останавливался на секунду, и в эту секунду видел не молодого офицера шестнадцатого года, а того Шапошникова, который сидел за дверью, в кресле, и дышал с трудом, и между этими двумя было двадцать шесть лет, и две войны, и одна жизнь, которая подходила к концу.
Кабинет. Книжный шкаф во всю стену, письменный стол у окна, кресло в углу. На столе лежала книга, «Брусиловский прорыв», закрытая, и закладка стояла на сто двенадцатой странице, той же, что в январе.
Шапошников сидел в кресле. Халат поверх рубашки, тёплые домашние туфли, плед на коленях, которого в январе не было. Лекарств на столике между креслами стало больше. Появился тёмный аптечный флакон с латинской надписью, которую Сталин не прочитал.
— Здравствуйте, товарищ Сталин.
Голос. Вот что изменилось больше всего. Голос Шапошникова, который всегда был ровный, штабной, чёткий, стал тонким и тихим, и между словами были паузы, не для обдумывания, а для дыхания, и паузы эти становились длиннее с каждой неделей, и в них был слышен тот шелест в груди, как будто внутри лёгких была бумага, и бумага эта при каждом вдохе шевелилась.
— Здравствуйте, Борис Михайлович. Сидите.
Сталин сел в кресло напротив. Столик между ними. Чашка с чаем, полная и холодная. Очки. Лекарства.
— Борис Михайлович. Я привёз черновой план.
Сталин достал из папки три листа. Карта южного фронта, схема расположения, таблица сил. Черновой план Днепра, ещё без Запорожья, ещё в самом раннем виде: Кременчуг, переправа, весна. Василевский готовил, Сталин привёз, и привёз не для утверждения, потому что утверждать было рано, а для того, чтобы Шапошников посмотрел, потому что глаз Шапошникова видел в карте то, чего не видели другие, не ошибки, а возможности, и эти возможности, увиденные старым штабистом, иногда стоили больше, чем дивизия.
Шапошников взял листы. Руки двигались медленно, и пальцы, тонкие, холодные, держали бумагу осторожно, как держат что-то хрупкое. Он читал долго, минуты три, водя пальцем по карте, и палец останавливался в тех точках, которые были ключевыми, и Сталин видел, что глаз работает, что мозг работает, что штабист внутри этого тела ещё жив, хотя тело уже почти нет.
— Кременчуг, — сказал Шапошников.
— Кременчуг.
— Так. — Пауза. Вдох. Шелест. — Переправа здесь очевидна. Берег высокий на нашей стороне, низкий на той. Подъезды хорошие. Три дороги к воде. Это видим мы. Это видит Гальдер.
— Видит.
— Значит, ждёт. — Пауза. — Артиллерию не ставьте на прямую наводку. Берег низкий на той стороне, но наши батареи на этой стороне будут на виду, потому что пойма открытая, и любой наблюдатель с того берега засечёт позиции. Навесной огонь. С закрытых позиций. По квадратам, которые пристреляете заранее. Корректировщиков можно выслать на лодках ночью, за два-три дня до переправы, и посадить на островках, которые есть, я вижу три, вот здесь, здесь и здесь. Они передадут корректуру по проводу, если протянете по дну. По радио нельзя, перехватят.
Палец стоял на карте, и карта под пальцем была точной, и замечание было точным, и Сталин подумал, что вот это и есть Шапошников, весь, целиком, в одном абзаце: навесной огонь, закрытые позиции, корректировщики на островках, провод по дну. Каждое слово на месте. Ничего лишнего.
— Это последнее, что я скажу по этому плану, — сказал Шапошников, и сказал это с той прямотой, которая была у него всю жизнь и которая не изменилась. — Корректировщики на островки, провод по дну. Рискованно, но правильно. Дальше Василевский. Он видит карту правильно. Может быть, не так быстро, как я, но правильно. И он моложе, и у него есть время на ошибки, которого у меня нет.