— То есть то, что мы и говорили, — сказал Сталин. — Манёвр, не лоб.
— Да, товарищ Сталин. Именно так.
— Сколько времени на подготовку?
— Месяц. Минимум. Распутица кончится к концу апреля, земля просохнет к маю.
— К маю, — повторил Сталин.
Май сорок второго. Год войны. В той истории, которую он помнил, в мае сорок второго была Харьковская катастрофа: окружение, сотни тысяч пленных, дорога на Сталинград. Здесь Харькова не будет. Здесь будет другое. И это другое уже не сверишь ни с чем, потому что мир, в котором Гитлер был жив, Америка воевала с Германией, и советские генералы гибли в котлах, — того мира больше не существовало. Подсказки кончились в декабре. Война продолжалась. Каждый день — новая страница, написанная вслепую, без черновика.
— Готовьте два варианта, — сказал он. — Кременчуг — основной, открытый, для всех. Запорожье — закрытый, для меня и для вас. Ни Коневу, ни Рокоссовскому, ни Кирпоносу. Когда закрытый будет готов — тогда решим, какой из двух пойдёт в дело.
— Понял, товарищ Сталин.
— И ещё одно, — сказал Сталин. — Почему вы написали это на полях? Почему не в тексте плана?
Василевский не ответил сразу. Стоял у карты, карандаш в руке, смотрел не на Сталина, а на острова у Запорожья, на зернистые снимки, лежавшие на столе.
— Потому что Борис Михайлович написал план, — сказал он наконец. — И я… не был уверен, что имею право его оспаривать. Даже на полях.
Человек, два месяца принимавший дела у живой легенды, не решается возразить легенде вслух. Пишет карандашом на полях. Карандаш можно стереть.
— Александр Михайлович, — сказал Сталин, и Василевский вздрогнул: впервые по имени-отчеству, не по фамилии. — Шапошников болен. Это вы знаете лучше меня. План, который он написал, — последний план, который он напишет полностью. Дальше — ваши планы. И в ваших планах сомнения должны быть в тексте. Не на полях. В тексте. Сомнение в тексте — это мысль. Сомнение на полях — это страх. Вы не имеете права бояться. Не в этой должности.
Василевский молчал. Потом кивнул. Один раз, коротко.
— Учту, товарищ Сталин.
Он забрал папку, собрал снимки. У двери остановился, обернулся, как будто хотел что-то добавить, но не добавил. Вышел. Шаги в коридоре быстрые, не те, с которыми входил.
Сталин остался один. За окном мартовское утро, серое; солнце где-то есть, но его не видно. На столе карта с карандашными линиями, которые Василевский провёл за последний час: от Кременчуга к Запорожью, от Запорожья к островам, от островов к плацдарму, от плацдарма на север. Стрелки, которые пока существовали только на бумаге и которые через два месяца, если всё пойдёт по плану, станут колоннами, мостами, переправами и людьми, идущими по воде.
На карте лежал карандаш, который Василевский забыл. Мягкий, с зелёной полоской на корпусе и стёртым ластиком на конце. Ластик стёрт до дерева: много стирал, много переписывал, много сомневался. Шапошников выбрал правильно.
Сталин взял карандаш, повертел в пальцах. Обычный, казённый, из тех, что лежат в каждом штабе. Положил его не в ящик стола, а в стакан для карандашей, рядом со своим. Пусть стоит. Когда Василевский придёт в следующий раз — увидит. Может быть, поймёт.
Поскрёбышев заглянул в дверь.
— Товарищ Сталин, на десять — Ванников по снарядам. На одиннадцать — Молотов. На двенадцать — совещание по транспорту.
— Пусть Ванников подождёт десять минут.
Поскрёбышев кивнул и исчез.
Сталин сидел за столом, перед картой с чужими карандашными линиями. Десять минут тишины между встречами, не для отдыха, а чтобы мысль, начатая с одним человеком, улеглась, прежде чем войдёт следующий.
Запорожье. Острова. Плотина. Демонстрация. Кирпонос, которому нужен план до батальона. Клейст, который будет контратаковать. Риск, который нельзя просчитать. Война не уравнение, правильных ответов нет, есть наименее дорогие.
Он достал из ящика свежий лист бумаги, написал сверху: «Запорожье. Вопросы.» И ниже, одним столбцом: «Плотина — отдельная операция. Кто? Острова — разведка. Когда? Авиация — закрыть район от немецких самолётов. Чем? Маскировка переброски — Каганович, эшелоны, графики. Демонстрация — кто готовит?»
Вопросы, на которые пока нет ответов. Ответы будут через неделю, через две, по мере того как Василевский развернёт черновик в план, план в приказы, приказы в движение войск, которое или сработает, или нет. Узнать можно будет только тогда, когда первый понтон коснётся воды.
Сталин убрал лист в ту же папку, где лежал план Василевского. Закрыл. Положил в левую стопку, к срочному.