Сталин положил письмо на стол. Посмотрел на Молотова.
— Прочитайте.
Молотов взял листы, читал медленно, внимательно, строка за строкой. Лицо не менялось — Молотов умел не менять лицо, когда читал.
— Майский, — сказал Сталин, пока Молотов читал. — Ваше впечатление. Не от письма — от ужина. Как Черчилль выглядел?
Майский отставил стакан.
— Устал. Похудел. Пьёт больше, чем в прошлом году, но держится. Главное — он зол. Не на нас, не на Бека. На Рузвельта. Он ждал, что после Пёрл-Харбора Америка войдёт в европейскую войну. Не вошла. Ленд-лиз идёт, но солдат нет. Черчилль воюет один, и злится, что один.
— Один — это без нас?
— Без Америки. Мы — союзники, но мы далеко, и общей границы с Германией у Англии нет. Для Черчилля «один» значит — без высадки во Франции, без второго фронта в Европе, без американских дивизий, которые оттянут на себя немецкие. Он воюет в Африке против Роммеля, в Атлантике против подводных лодок, бомбит Рур по ночам и теряет самолёты. Но это не тот удар, который решает войну. Это — изматывание, а изматывание работает, только если есть время. А Бек время покупает. Каждый мирный жест — месяц без давления, месяц, в который английская общественность задаётся вопросом: зачем мы воюем, если немцы сами свергли Гитлера?
Молотов закончил читать. Положил письмо на стол, снял пенсне, протёр.
— Черчилль просит о двух вещах, — сказал он. — Первая — координация. Чтобы мы с ним согласовывали ответы на любые шаги Бека. Ни один из нас не отвечает Берлину, не посоветовавшись с другим.
— Разумно.
— Вторая — действие. Черчилль хочет, чтобы мы оба публично подтвердили: никаких переговоров с Берлином, пока немецкие войска стоят на чужой территории. Совместное заявление. Через Красный Крест провели обмен пленными — теперь через те же каналы дадим понять: обмен — одно, мир — другое.
— Это мы уже сказали, — заметил Сталин. — В январе, в первом ответе Беку.
— Сказали для Женевы. Черчилль хочет, чтобы услышал весь мир. И в первую очередь — те в Лондоне, кто хочет торговаться.
Сталин встал, подошёл к окну. Ночная Москва за стеклом, фонари, редкие огни, тишина военного города. Снег на кремлёвских крышах, белый, чистый.
Черчилль был прав, и он боялся, и в этом страхе была та честность, которой Сталин от него не ожидал. Черчилль не скрывает, что его позиция уязвима. Не скрывает, что в его собственном правительстве есть люди, готовые к компромиссу. Он пишет Сталину, потому что Сталин — единственный союзник, который не будет торговаться.
Потому что Сталин воюет не за колонии и не за торговые пути. Сталин воюет за землю, на которой стоят его города, и пока немцы стоят на этой земле — торговаться не о чем.
— Вячеслав Михайлович. Что мы получаем, если соглашаемся?
Молотов надел пенсне обратно.
— Координацию. Это ценно. Если Бек обратится к Лондону — Черчилль скажет нам первым. Если обратится к нам — мы скажем Черчиллю. Бек не сможет играть одного против другого.
— А что теряем?
— Свободу рук. Пока нет совместного заявления — мы можем отвечать Беку как хотим, в любом темпе, на любых условиях. После заявления — мы связаны словом. Каждый наш шаг будет виден Лондону. И Лондон будет виден нам.
— Это не потеря, — сказал Сталин. — Это обмен. Мы отдаём свободу маневра — получаем гарантию, что Англия не выйдет из войны за нашей спиной.
— Черчилль не выйдет, — уточнил Молотов. — Черчилль. А после Черчилля?
Правильный вопрос. Черчилль — человек. Люди болеют, устают, проигрывают выборы. Если в Лондоне сменится правительство, придут те, кто хочет торговаться, — совместное заявление останется бумагой. Бумага не воюет.
— После Черчилля будет видно, — сказал Сталин. — Сейчас Черчилль есть, и с ним нужно работать.