Сталин встал. Подошёл к карте на стене, той самой, на которой в марте Василевский чертил карандашные линии от Кременчуга к Запорожью. С тех пор карта обросла новыми пометками: синие прямоугольники немецких дивизий, красные стрелки, пунктиры. Живая карта, которая менялась каждую неделю.
— Когда Рокоссовский будет готов?
— Готов он к двадцать пятому. Может быть, к двадцать восьмому — если захочет ещё неделю на доразведку. Знаю его: захочет.
— Кирпонос.
Василевский закрыл папку. Не потому что данные кончились, а потому что дальше начиналось то, о чём цифры говорили хуже, чем слова.
— Кирпонос — самый тяжёлый. Переброска к Запорожью идёт, маскировка пока работает, немцы смотрят на Кременчуг. Но у него две проблемы. Первая — надувные лодки. Из тысячи двухсот, которые заказаны, поступило семьсот. Остальные обещают к двадцатому июня. Без лодок через Днепр у Запорожья не переправиться — там пороги, течение, понтон не поставишь, пока не зацепишься за тот берег. А зацепиться можно только на лодках.
— А вторая?
— Вторая — сапёрное имущество. Понтоны, тросы, якоря для работы на островах. Поступает с задержкой, потому что тот же завод снабжает Рокоссовского, и приоритет до сих пор стоял на нём. Я перераспределил на прошлой неделе, но эффект будет через две-три недели, не раньше.
— Когда Кирпонос будет готов.
Василевский посмотрел ему в глаза. Не для эффекта — просто потому, что следующая фраза была той, ради которой он пришёл вечером без вызова, и ради которой не хотел говорить это при командующих.
— Начало июля. Если лодки придут в срок — первые числа. Если задержка — пятое, шестое.
Пауза. Сталин стоял у карты, Василевский сидел у стола. Между ними — три метра паркета и два с половиной месяца работы, от карандашной надписи на полях до этой минуты.
— То есть, — сказал Сталин медленно, — приказ подписан в мае, а воевать мы начнём в июле.
Это был не упрёк. Это был вопрос, и Василевский его услышал как вопрос, и ответил не оправданием, а объяснением, потому что между одним и другим — пропасть, и Шапошников когда-то сказал ему, что человек, который оправдывается перед Сталиным, уже проиграл, а человек, который объясняет, — ещё нет.
— Приказ определил, куда бить. Не когда. «Когда» зависит от вещей, которые в мае ещё не существовали. Лодки ещё не были на заводе. Карта Рокоссовского ещё не была дочерчена. Берёзов у Конева ещё не нашёл свой участок на Двине. Всё это появилось за последние две недели, и всё это приближает нас к дню, который мы пока не можем назвать, потому что последний элемент — Кирпонос — ещё не на месте.
Он замолчал. Потом добавил тише, и в голосе его было что-то, чего месяц назад не было, — не уверенность, а спокойствие, которое бывает у человека, знающего, что он сделал всё, что мог:
— Борис Михайлович мне однажды сказал: план без срока — мечта, срок без плана — преступление. У нас есть план. Срок придёт, когда Кирпонос скажет «готов».
Сталин молчал. Смотрел на карту, на три направления, на стрелки, которые через месяц станут колоннами, переправами, людьми в лодках на ночной воде. Потом отошёл от карты, сел за стол, взял карандаш, повертел в пальцах. Не свой — тот, Василевского, с зелёной полоской, который стоял в стакане с марта.
— Александр Михайлович. Завтра на совещании я спрошу у каждого одно и то же: дата. Конев назовёт июнь. Рокоссовский скажет — когда подтвердит разведку. Кирпонос попросит ещё две недели. И я буду молчать и слушать, и они будут думать, что я недоволен, потому что в марте мы говорили про весну, а сейчас уже лето. Пусть думают. Пусть каждый из них придёт завтра с ощущением, что он должен объяснить мне, почему ещё не готов. Это ощущение сделает их честнее, чем любой мой вопрос.
Василевский слушал. Сталин положил карандаш обратно в стакан.
— А вам я скажу сейчас, чтобы завтра вы это знали и они не знали: я не тороплю. Три фронта пойдут одновременно — по последнему. Если последний — Кирпонос, значит, ждём Кирпоноса. Конев и Рокоссовский используют оставшиеся недели на то, на что жаловались в марте: доразведка, маскировка, подготовка нестандартных вариантов. Каждый лишний день до начала — это день, в который мы знаем больше, а они копают меньше, потому что Гальдер думает, что лето пройдёт тихо.
— Гальдер копает, — заметил Василевский.
— Гальдер копает оборону. Оборону копают, когда не ждут удара скоро. Когда ждут скоро — не копают, а стягивают резервы. Пока Гальдер копает — он нас не ждёт. Пусть копает. Чем глубже вкопается — тем больше людей привяжет к траншеям, и тем меньше останется для контрудара, когда Рокоссовский замкнёт кольцо.