Василевский кивнул. Это было то, чего он ожидал, и одновременно то, чего он боялся не услышать, потому что альтернативой было «торопите Кирпоноса», а торопить Кирпоноса означало ломать маскировку, и маскировка на южном направлении была тем единственным, что отделяло замысел от провала.
— Понял, товарищ Сталин. Завтра к десяти?
— К десяти. Рокоссовский пусть привезёт карту. Хочу видеть каждый пулемёт, как обещал.
Василевский встал. У двери остановился — привычка, оставшаяся с марта, — но на этот раз не потому, что хотел что-то добавить, а потому что добавить было нечего, и остановка была уже не нерешительностью, а ритуалом, как остановка дирижёра перед тем, как опустить палочку.
— Спокойной ночи, товарищ Сталин.
— Спокойной ночи, Александр Михайлович.
Дверь закрылась. Шаги в коридоре — быстрые, лёгкие, другие, чем два месяца назад. Василевский уходил человеком, который знает, что завтра будет трудный день, и который к трудному дню готов, и которому от этой готовности не легче, но спокойнее.
Сталин остался за столом. За окном — майский вечер, поздний, почти белый; в конце мая в Москве темнеет медленно, нехотя, как будто день не хочет отдавать город ночи. Фонари в кремлёвском дворе ещё не горели. Часовой у башни стоял на месте, в косом свете, который шёл непонятно откуда — то ли от заката, то ли от фонарей за стеной. Тополиный пух плыл в воздухе, медленный, невесомый, белый на сером.
До начала — пять недель. Может быть, шесть. Пять недель, в которые Конев будет ждать, и Рокоссовский будет считать, и Кирпонос будет принимать лодки на берегу Днепра, по ночам, без фонарей. Пять недель тишины, которая на фронте выглядит как бездействие, а в штабе — как работа, и разницу между одним и другим знают только те, кто читает сводки.
Сталин взял папку Василевского. Раскрыл. Три столбца, три фамилии, три набора цифр. И в правом углу, красным карандашом, три даты, из которых самая поздняя — начало июля.
Начало июля. Год и десять дней после двадцать второго июня. В той истории, которую он помнил, в начале июля сорок второго немцы шли на Сталинград и на Кавказ, и Красная армия отступала, и отступление это продолжалось до ноября. Здесь в начале июля сорок второго Красная армия пойдёт вперёд. Если пойдёт. Если Кирпонос скажет «готов». Если лодки приедут. Если Рокоссовский найдёт свою танковую дивизию. Если Берёзов уложит гать. Если, если, если.
Глава 16
Крит
Пятнадцатого июня сорок второго, в восемь утра, адмирал Анджело Иачино стоял на ходовом мостике линейного корабля «Витторио Венето» и пил чёрный кофе из фарфоровой чашки, которую вестовой Тавьяни подал ему так же, как подавал последние двадцать лет в любых широтах: чашка была нагрета до сорока двух градусов, серебряная ложка лежала на блюдце, кубик сахара — отдельно. Это правило держалось в итальянском флотском быту независимо от наличия топлива, исхода кампании, присутствия противника на горизонте и политической погоды в Риме. Кофе пили все, кроме Дуче, который кофе не любил и пил молочный «капучино» — что Иачино про себя считал недостатком характера, хотя вслух никогда не произносил.
Мостик был полон людей. Капитан корабля капитан ди вашелло Сицини стоял слева, у переговорных труб, в новом тропическом кителе, с парой золотых эполет, за два года войны не пожелтевших от солнца, потому что Сицини в море на солнце не выходил, командуя линкором с мостика. Начальник штаба соединения капитан ди фрегата Малькиа — справа, у штурманского стола, в той же форме, но с папкой под мышкой, в которой лежали оперативная карта, шифровальные таблицы и тетрадь для записи приказов. Офицер связи лейтенант ди вашелло Балларди занимал место у радиостанции, в наушниках, с карандашом в правой руке. Главный артиллерист корабля капитан ди корветта Мансина — у репитера дальномера, в очках с трещиной в левой линзе, оставшейся от вчерашнего шторма, которую он не заметил или решил не замечать. Старший рулевой Перрейра стоял у компаса, босой по адмиральскому распоряжению (Иачино считал, что в жаркий день обувь притупляет реакцию рулевого, и за это правило в Супермарине над ним посмеивались, пока не привыкли). И ещё семь человек — наблюдатели, дублёры, флаговый офицер, посыльный.
Все смотрели не на Иачино, а вперёд, на ост. Там, в пятидесяти восьми милях, шёл британский конвой «Виго» и его боевой эскорт.