Из восьми крейсеров, вышедших с Вианом, к двенадцати двадцати на плаву и ходу осталось три: «Дидо», «Ньюкасл», «Аретьюза». Из этих трёх «Аретьюза» через десять минут получила торпеду от U-453, шедшего в перископной позиции в сорока милях к востоку.
В двенадцать тридцать «Витторио Венето» с дистанции девятнадцать миль накрыл «Сенчурион» залпом из всех девяти стволов главного калибра. Старый линкор, без главного калибра, без брони, сравнимой с линкорами его поколения, выдержал три попадания из девяти, после чего перевернулся. Это была ещё одна мелкая радость — Британия теряла даже свою обманку.
В тринадцать ноль пять с юга вышел Бергамини. Его линкоры открыли огонь по «Ньюкаслу» и «Дидо» с дистанции двадцать одна миля. На «Ньюкасле» через четыре залпа начался пожар на верхней палубе; на «Дидо» — повреждение машинного отделения и потеря хода.
Это были клещи, окончательно сомкнувшиеся.
К тринадцати тридцати Иачино получил сводку собственных потерь. «Тренто», шедший в правом дозоре с тяжёлыми крейсерами, был торпедирован британской подлодкой HMS Umbra — две торпеды в борт, машинное отделение затоплено, скорость пять узлов; эсминцы оттаскивали его на буксире на запад, к Криту, где можно было ждать спасения, но шансы были небольшие. На «Триесте» — пожар в кормовой зенитной батарее, локализован. На «Литторио» — одно попадание шестидюймовкой с британского эсминца в надстройку, без потерь личного состава. Один итальянский эсминец потоплен залпом «Дидо» в момент сближения, ещё два повреждены. Это была цена сегодняшнего дня. По итальянским меркам — приемлемая.
В четырнадцать ноль-ноль Иачино приказал прекратить огонь. На горизонте оставались только горящие, тонущие или потерявшие ход корабли противника, плюс несколько эсминцев, отходивших на ост на полной скорости в попытке прикрыть собой повреждённые крейсеры. Преследовать их не имело смысла — они дойдут до Александрии, потеряв ещё две-три единицы от лодок Дёница, но не больше. Главное было сделано: восточно-средиземноморское оперативное соединение Royal Navy в течение четырёх часов перестало существовать как боевая единица.
— Курс на Таранто, — сказал Иачино. — Через Восточный пролив. Идём не торопясь, шестнадцать узлов. Сегодня ночью пусть отдыхают, мы заслужили.
— Будет сделано, господин адмирал.
Иачино остался на мостике ещё час. Смотрел на горизонт, на тонкие чёрные дымы тонущих и горящих британских кораблей, и про себя пересчитывал не свои цифры, а британские. Из восьми крейсеров, вышедших с Вианом утром, на дне три: «Клеопатра», «Гермиона», «Эвриалус». Тяжело повреждены и потеряли ход «Бирмингем», «Дидо», «Ковентри», «Аретьюза». В составе боеспособной эскадры остался один — «Ньюкасл», и тот горит. Линкор-обманка «Сенчурион» — там же, на дне. Из двадцати шести эсминцев потеряно одиннадцать, повреждено четырнадцать, на плаву и в ходу — один. Из одиннадцати торговых судов конвоя потоплено или захвачено восемь, два горят без хода, одно успело развернуться обратно к Александрии в начале дня. Конвой не дойдёт; Мальта не получит ничего; через две недели гарнизон Мальты израсходует последние резервы и сдастся.
Это были его цифры, цифры Восточно-Средиземноморского флота Каннингэма, который сейчас в Лондоне, в Адмиралтействе, читал первые сигналы об этом дне и понимал то, что никто другой в Британии в эту минуту понять не мог: что произошло, и почему.
Каннингэм был его противником в Матапане, в марте сорок первого, когда за одну ночь, в ночном бою с радаром, которого у итальянцев не было, английский линкор «Уорспайт» с двух сторон закрыл строй итальянских крейсеров и за три минуты уничтожил «Зару», «Полу» и «Фьюме», без потерь со своей стороны. Каннингэм тогда написал в дневнике (Иачино прочитал в шестьдесят третьем, после посмертной публикации): «Это было то, ради чего британский флот существует двести лет». Сегодня, через пятнадцать месяцев, симметрия завершилась.
Только на матапанскую сторону весов в марте сорок первого лёг радар; на июньскую сторону весов сейчас лёг Бек.
Иачино вернулся в адмиральскую каюту. Тавьяни уже накрыл обед: салат из тунца с каперсами, паста с креветками, бутылка «Соаве» урожая тридцать шестого года, доставленная в Таранто специально для этого выхода. Иачино ел молча, вкус не различая, потому что в нём шла другая работа — не радости, а трезвого осмысления того, что значит для Италии этот день.
После обеда он вернулся на мостик. Малькиа его ждал с двумя радиограммами.
Первая — из Супермарины, от Риккарди, начальника штаба итальянского флота. Текст: «Поздравляю с историческим днём. Италия не забудет. Дуче передаёт личную благодарность. Возвращайтесь. Сухой док в Таранто готов к приёму повреждённых единиц». Иачино сложил листок, положил в верхний карман кителя, рядом с приказом от десятого июня.