Вторая — короткая и неподписанная, через военно-морскую миссию Вайхольда. Текст: «Поздравляю. Это меняет арифметику. Б.». Иачино прочитал её дважды, потом сложил и положил во внутренний карман, отдельно от первой.
— Малькиа.
— Слушаю, господин адмирал.
— Подготовьте отчёт. Объём — десять страниц, сжато, по часам, с приложением карты и списка личного состава с отмеченным героизмом. К двадцати ноль-ноль я хочу его подписать. Один экземпляр пойдёт в Супермарину обычным каналом. Второй — лично через Вайхольда в Берлин. Третий — в архив корабля, для истории.
— Будет сделано.
— И ещё. Когда вернёмся в Таранто — соберите офицерский состав соединения. Я хочу с ними поговорить. Не торжественно. Просто поговорить.
— Понял, господин адмирал.
Иачино остался один на правом крыле мостика. Поднёс к глазам бинокль. Британское соединение давно скрылось за дымкой к юго-востоку — сначала исчезли мачты, потом дым, потом ничего. Над морем стоял июньский день, ясный, с кучевыми облаками, какие бывают в середине лета над восточным Средиземноморьем — обычное небо, обычное море, обычная зыбь. Ничего не указывало на то, что это особый день. Кроме того, что он был особым.
Иачино опустил бинокль. Посмотрел на Сицини, который стоял на левом крыле, у переговорных труб, в той же позе, в какой стоял утром. Сицини не повернулся, потому что знал — адмирал смотрит на него, и в эту секунду сказать что-то означало бы испортить тишину. Сицини двадцать лет служил с Иачино, в том числе три года в Лондоне, в военно-морском атташате тридцать первого — тридцать четвёртого года, и понимал командующего без слов.
Тишина продолжалась ещё минуту. Потом Иачино сказал — не Сицини, не Малькиа, а просто в воздух:
— Одиннадцать лет назад, когда я был в Лондоне, Каннингэм пригласил меня на ужин в Адмиралтейство. Мы говорили о следующей войне — за десять лет до Матапана. Он тогда сказал, что в этой войне решат техника и решительность. Я согласился. Я думал, у нас будут оба. Оказалось — только то, чего нам разрешат. Сегодня нам разрешили оба. Мы сделали то, что мы могли сделать пятнадцать месяцев назад и не сделали.
Сицини не повернулся. Сказал тихо, не отрывая взгляда от моря:
— Господин адмирал. Может быть, это начало.
Иачино подумал. Не ответил сразу.
— Может быть, — сказал он через паузу. — Это будет видно по тому, как пройдёт сентябрь.
Он спустился с мостика в адмиральскую каюту — писать рапорт в Берлин и в Рим. Каюта была полутёмной, тропический ставень закрыт от полуденного солнца. На столе лежала бумага, чернильница, старая ручка с золотым пером, подаренная отцом в восемнадцатом году, когда Иачино возвращался домой младшим лейтенантом после Первой войны. Иачино сел. Открыл папку. Поднёс перо к листу.
Долго не писал. Думал.
Потом написал заголовок: «Боевой рапорт командующего пятнадцатой дивизии линейных кораблей. Пятнадцатого июня тысяча девятьсот сорок второго года». И ниже, через строчку, начал — медленно, по флотскому штабному образцу, без украшательства, по делу.
В каюте было тихо. На мостике, четырьмя палубами выше, рулевой Перрейра босыми ступнями ощущал лёгкий крен «Витторио Венето» на правый борт — обычный крен корабля, возвращающегося из боя на ровном курсе домой, в Таранто, в гавань, где сухой док уже был готов принять повреждённые единицы и где через четыре дня офицерский состав соединения соберётся, чтобы услышать от своего адмирала то, что он им скажет, без торжественности, по-флотски.
Глава 17
Запасной полк
Десятого июня сорок второго, без пяти минут шесть утра, Сёмин проснулся за пять минут до подъёма, как просыпался теперь каждое утро в течение последних трёх с половиной месяцев — без помощи горниста, без команды старшины, просто потому, что тело привыкло к шестичасовому подъёму и стало просыпаться само, на минуту раньше, на две, на пять, в зависимости от того, насколько глубоко он спал ночью. Сегодня он спал плохо, и просыпание пришло на пять минут раньше нормы.
Лежал на нарах ещё минуту. Не двигался. Открыл глаза, посмотрел в потолок казармы, побеленный неровно, с трещиной, идущей от лампочки к окну, с пятном сырости в углу слева, которое за последние три недели расширилось, потому что май в Костромской области был дождливый и крыша в этом месте, видимо, текла. Эту трещину и это пятно Сёмин знал так же хорошо, как знал когда-то — давно, в довоенной жизни, в Тамбове — узор паркета в коридоре общежития ремесленного училища. Знание, которое накапливается у того, кто долго смотрит и кому не надо думать о том, на что он смотрит.