В разведсводке за вчерашние сутки было четыре пункта.
Первый. Наблюдение на участке севернее Орши. Замечена работа сапёров противника на правом фланге выступа, по ночам, при свете фонарей. Точное место не установлено, освещение недостаточное.
Второй. Допрос пленного, доставленного позавчера с участка южнее Орши. Капитан, командир роты сто девяносто седьмой пехотной дивизии. Допрос в три приёма, последний — вчера вечером. Подробности в отдельной справке.
Третий. Аэрофотосъёмка тылов немецкой обороны на глубину тридцать километров, проведённая шестнадцатого июня тремя самолётами Пе-2 разведполка. Снимки получены, дешифровка в работе, итоговый отчёт ожидается сегодня к четырнадцати ноль-ноль.
Четвёртый. Радиоперехват. Немецкая танковая дивизия, опознанная как девятнадцатая, проявилась в радиообмене за четырнадцатое и пятнадцатое июня. Шифрограммы на фронтовой частоте, расшифровке поддаются частично. Дислокация уточняется, предположительно район Бобр-Борисов, в восьмидесяти километрах западнее линии фронта.
Рокоссовский остановился на четвёртом пункте. Прочёл его три раза. Девятнадцатая танковая дивизия. В прежней оценке — на отдыхе и пополнении в районе Барановичей, в двухстах километрах западнее. Сейчас — в Бобр-Борисове, в восьмидесяти. Сократилась дистанция. Если эта запись подтвердится, время её подхода к фронту в случае прорыва — не двое суток, а сутки. И это меняло арифметику.
Он закрыл папку. Снял трубку внутреннего телефона.
— Старикова ко мне.
Полковник Стариков, начальник разведывательного отдела Западного фронта, тридцати восьми лет, низкорослый, плотный, с лицом, на котором за двадцать лет военной разведки выработалось то выражение профессионального недоверия к собственным выводам, которое отличает разведчика от штабиста, вошёл в кабинет через семь минут с той же папкой, что лежала на столе у Рокоссовского, и со второй, потолще. Поздоровался. Сел напротив, без приглашения, потому что приглашение между Рокоссовским и Стариковым давно перешло в разряд излишнего.
— Виктор Алексеевич. Девятнадцатая танковая.
— Да.
— Насколько надёжно.
Стариков помедлил.
— Шифрограммы расшифрованы на сорок процентов. В том, что прочитано, есть слово «Бобр» и слово «штаб», и слова эти привязаны к шифровальной серии, которой пользуется штаб танковой группы Гудериана. То есть штаб танковой группы — в Бобре. Девятнадцатая танковая — в составе этой группы. Из чего следует, что она тоже там, или близко.
— Близко это сколько.
— До тридцати километров от Бобра. То есть от шестидесяти до ста десяти от линии фронта.
Рокоссовский подумал. Поднял взгляд от стола, посмотрел в окно. За окном двор бывшей школы, посыпанный гравием, и дальше — деревья, и за деревьями — Дорогобуж. Утро было ясное, без облаков, и солнечный свет уже падал на стены школы, прогревая камень.
— Раньше она там была?
— В начале июня — нет. Барановичи. В середине — переход.
— Когда переход начался.
— Между девятым и двенадцатым числом. Точнее не скажу, потому что шифрограмм за этот период мало.
Девятое июня. Между тем, как Сталин подписал директиву о начале операции (двенадцатого мая), и тем, как первая шифровка о Бобре прошла в эфир, лежали тридцать дней. За тридцать дней Гальдер мог увидеть всё, что Рокоссовский четыре месяца строил, и принять контрмеру. Передвижение танковой дивизии ближе к участку, на котором ожидался удар, было контрмерой. Значит, Гальдер видел.
— Виктор Алексеевич. Гальдер ждёт нас.
— Видимо, да.
— Ждёт именно у Орши, или в общем по фронту.
Стариков взял из второй папки лист, посмотрел.
— Если бы он ждал именно у Орши, он усилил бы выступ. Усилений в выступе — нет. Те же три пехотные дивизии, что и в мае. Танковая дивизия за линией — в общем тыловом резерве, не в оперативном. Значит, он ждёт удара по фронту, но не уверен, где именно. Девятнадцатую танковую он держит в позиции, из которой он может реагировать в любое из трёх направлений: на нас, на Конева, на Калининский фронт. Это не точечная контрмера. Это страховка.