Глебов помечал в протоколе. Райнер говорил спокойно, без напряжения. Рокоссовский слушал. Не вмешивался. Смотрел на капитана.
В этом капитане Райнере, командире пехотной роты на правом фланге выступа, в форме с номером триста тридцать второго полка, Рокоссовский видел, помимо самого Райнера, всю немецкую оборону по выступу в миниатюре. Профессионал. Без ненависти, без идеологии, без ужаса, без фанатизма. Командир, который три месяца держал свой опорный пункт, знал ритм немецкой смены караула и заявки по своей артиллерии, а расположение этой артиллерии не знал, потому что ему не нужно было знать. Райнер не предатель, не герой и не шпион. Райнер — нормальный немецкий капитан, и таких в Гальдеровом корпусе тысячи, и через три недели Рокоссовский этих капитанов либо возьмёт в плен, либо положит на сорокакилометровом участке от Витебска до Орши.
Глебов задавал вопросы. Райнер отвечал. Допрос был обычный, технический, без откровений. Через двадцать минут Глебов закрыл протокол.
— На сегодня всё, капитан. Завтра в одиннадцать продолжим.
Райнер кивнул. Встал. Конвоир увёл его. Глебов сказал Рокоссовскому:
— Товарищ командующий. Что-нибудь добавить.
Рокоссовский подумал.
— Спросите его завтра, помнит ли он ефрейтора Шмидта или фельдфебеля Шмидта в своей роте. Любой Шмидт в любой роли. Если помнит, попросите рассказать о нём. Это проверка не на сведения, а на реакцию: говорит ли он искренне о своих солдатах, или экономит слова. Если о Шмидте говорит охотно, значит, он действительно не имел отношения к закрытым делам. Если сжимается — копайте дальше.
— Понял.
Рокоссовский вышел. По коридору. Поднялся к себе на второй этаж.
В четырнадцать ноль-ноль из разведотдела принесли отчёт по аэрофотосъёмке. Стариков пришёл лично, с папкой, в которой лежали восемнадцать снимков, отпечатанных в крупном масштабе, и сводная карта-расшифровка, на которой каждый объект, замеченный фотоаппаратом, был обведён цветным карандашом и пронумерован. Они сели за рабочий стол Рокоссовского, у окна, чтобы было светло, и Стариков выложил снимки в порядке — север, центр, юг.
— На севере без перемен. Те же позиции, что в мае. На центральном участке — усиление двух противотанковых рубежей в двух километрах за первой линией. Шесть новых орудий, опознаны как PaK-40. На южном — вот.
Он показал на снимок. Рокоссовский взял лупу.
На снимке, сделанном с высоты пяти тысяч метров над участком в сорока километрах западнее Орши, была видна железнодорожная станция небольшого посёлка, и на станции стояли два эшелона. Один с открытыми платформами — на платформах танки, длинные тёмные прямоугольники с башнями. Восемь машин на видимой части эшелона, и эшелон уходил за пределы кадра. Второй — крытый, с теплушками. Стариков провёл карандашом.
— Снимок сделан шестнадцатого июня, в четырнадцать сорок. По следам гусениц на разгрузочной платформе и по теням от танков — машины разгружены не более чем за сутки до съёмки. То есть прибыли пятнадцатого — шестнадцатого. Опознание по силуэтам: Pz IV длинноствольные, пушки 75-миллиметровые, последняя модификация. Восемь машин в кадре. По следам — разгрузка началась примерно на сорока. Это батальон. Танковый батальон, в составе танковой дивизии, прибывший на станцию пятнадцатого — шестнадцатого июня, в сорока километрах от линии фронта. Это и есть девятнадцатая.
Рокоссовский смотрел на снимок. Восемь тёмных прямоугольников на серой платформе, и тени от них, длинные, наклонённые на восток, потому что съёмка дневная. Тени были чёткие. Силуэты Pz IV длинноствольных он узнавал по очертанию: в апреле Главное разведуправление разослало по штабам фронтов карточки с силуэтами и характеристиками этих машин, новой немецкой модификации, появившейся весной, и Рокоссовский карточки тогда же изучил. Длинная пушка калибром семьдесят пять миллиметров пробивала тридцатьчетвёрку с тысячи двухсот метров, в то время как короткая, прежняя, — только с пятисот. Эту разницу он помнил.
— Виктор Алексеевич.
— Да.
— Снимок документирует полностью. Подпишите расшифровку, отправляйте Василевскому. И ещё. Если девятнадцатая танковая — на сорока километрах от Бобра, то время её подхода к фронту в случае прорыва — не сутки, а двенадцать часов. У нас на замыкание тридцать шесть часов с момента переправы. Двенадцать против тридцати шести. Запас в двадцать четыре часа. Это больше, чем я думал утром, и меньше, чем я хотел бы видеть.
— Согласен.
— Уходите. Документ на отправку — к шестнадцати ноль-ноль.