Он посмотрел на часы. Шапошников уже два месяца как лежал в Кремлёвской стене, и его места в кабинете на Грановского теперь занимал Василевский, и Василевский этот разговор по ВЧ уже принял, и через четыре часа курьер привезёт ему расшифровку аэрофотосъёмки, и Василевский, получив её, доложит Сталину, и Сталин в эту ночь не уснёт раньше двух, потому что цифра «двенадцать часов вместо двадцати четырёх» — это та цифра, после которой план либо сжимается, либо отменяется, и Сталин не отменит, и значит, сожмёт, и это сжатие пройдёт через Василевского, через Рокоссовского, через всех командиров корпусов и дивизий, через каждый артиллерийский полк, через каждую сапёрную роту — до последнего рядового на исходной позиции.
Шапошников, может быть, сказал бы на это что-то, чего не сказал бы Василевский. Шапошников думал длинными формулами и любил завершённую мысль. Василевский думал короткими и оставлял мысль открытой, потому что, как и Сталин, считал, что мысль, которую нельзя дополнить, — обычно мысль, которую нельзя проверить.
Рокоссовский подошёл к окну. Открыл форточку. Воздух потянул в кабинет — тёплый, пыльный, июньский. Где-то в городе по-прежнему стучал слесарь молотком по железу. Через три недели по этому железу, может быть, поедут первые поезда с эвакуируемыми после нашей операции немецкими ранеными, или, может быть, не поедут, и железо останется лежать тут, в Дорогобуже, а воевать будут другие.
Он закрыл форточку. Подошёл к столу. Раскрыл третью папку, политдонесение, которое утром не успел прочитать, и сел читать.
Глава 19
Позиция
Двадцать второго июня сорок второго, ровно через год после начала войны, Сёмин стоял на краю хода сообщения и смотрел на реку.
Река называлась Днепр. Не тот Днепр, широкий и серебряный, который он когда-то видел в школьном учебнике на картине Куинджи — лунный, с тёмными берегами, уходящими в бесконечность, — а верхний Днепр, узкий, лесной, метров восемьдесят в ширину, с тёмной водой, с заросшими ивняком берегами, и по обоим берегам — траншеи, ходы сообщения, колючая проволока, землянки, капониры, и тишина, та особенная фронтовая тишина, которая не есть отсутствие звуков, а есть присутствие ожидания, и в этом ожидании каждый звук — щелчок затвора, далёкий гул самолёта, скрип сапога по дну траншеи — звучит громче, чем в обычной жизни, потому что ухо напряжено и ждёт того звука, которого не хочет услышать.
Западный берег был немецкий. Восточный — наш. И между ними — вода, спокойная, июньская, не быстрая, со стрекозами, с кувшинками на мелководье у левого берега, и с белой цаплей, которая стояла на отмели в сорока метрах ниже по течению и не улетала, несмотря на присутствие двух армий по обе стороны, потому что цапля жила здесь до войны и будет жить после, и её расписание не совпадало с расписанием артиллерии.
Сёмин смотрел на цаплю и думал, что это первая птица, которую он видит на фронте. В лагере Хаммельбург птиц не было, потому что лагерь был в степи, голой, без деревьев, и птицам там нечего было делать. В Вологде зимой он видел воробьёв, серых, круглых, сидевших на карнизе казармы, и не обратил на них внимания, потому что у него были другие мысли. В запасном полку в Сусанино были ласточки, вившие гнёзда под крышей столовой, и Прохоров однажды сказал, что ласточка в деревне — к счастью, а Сёмин тогда промолчал, потому что не верил в приметы. И вот теперь — цапля, белая, на отмели, между двумя армиями. Стояла на одной ноге и смотрела в воду, и ей было всё равно.
Он прибыл позавчера. Эшелон шёл одиннадцать суток из Сусанино через Ярославль, Москву, Вязьму, Дорогобуж, и последние двести километров от Дорогобужа до Орши поезд полз медленно, потому что пути были восстановлены только в январе и ещё не доведены до нормы, и на разъездах эшелон стоял подолгу, пропуская встречные, и встречные были не с ранеными, как ожидал Сёмин, а с лесом, с кирпичом, с рельсами — строительные, тыловые, и это означало, что фронт стоит и что война на этом участке пока ведётся лопатами, а не снарядами.
На станции Орша, которая была не станцией, а скелетом станции — закопчённые стены пакгауза, обрубки рельсов, торчавшие из земли, как сломанные пальцы, и деревянная платформа, наспех сколоченная из горбыля, — маршевую роту разделили. Из трёхсот двенадцати человек сто двадцать ушли на север, к Витебску, в дивизии Конева. Сто девяносто два, включая Сёмина и Прохорова, остались на оршинском направлении и были распределены по полкам Западного фронта.