Сёмину достался триста шестьдесят четвёртый стрелковый полк сто тридцать девятой стрелковой дивизии. Полк стоял на позициях южнее Орши, на восточном берегу Днепра, в том самом месте, где река делала излучину, и немецкие позиции образовывали выступ, о котором Рокоссовский говорил Сталину в марте, и о котором Сёмин, разумеется, ничего не знал и знать не мог, потому что рядовой не знает о планах фронтового командования, как рыба не знает о рыбаке.
Прохорова направили в тот же полк, но в другой батальон. Они расстались у штаба полка, на поляне в берёзовой роще, где стояла палатка с надписью «строевая часть» и где капитан с перевязанной левой рукой вызывал пополнение по фамилиям и распределял по ротам. Прохоров ушёл во второй батальон, Сёмин — в первый. Они пожали друг другу руки, как пожимают люди, которые знают, что прощаются, может быть, навсегда, но не хотят об этом говорить, и поэтому говорят другое.
— Лёш. Помнишь?
— Полотняный Завод, семнадцать. Помню.
Прохоров кивнул. Постоял ещё секунду, как будто хотел сказать что-то ещё, но не сказал. Поправил лямку вещмешка.
— Ну, давай.
— Давай.
Прохоров ушёл по тропе направо, между берёзами, с вещмешком за плечами, в новой шинели, которую нёс на локте, потому что в июне шинель не нужна, но бросить нельзя. Через двадцать шагов он обернулся, поднял руку, и Сёмин поднял в ответ, и это было всё, и больше они не увиделись. Прохоров погиб тридцатого июля, при штурме, осколком в шею, и Сёмин узнал об этом в августе, случайно, от связного из второго батальона, который принёс пакет в штаб роты и между делом сказал: «У нас Прохоров из Калуги погиб, его кто-нибудь знал?» И Сёмин, стоявший у бруствера, услышал это и ничего не ответил, потому что отвечать было нечего, и потому что Прохоров был четвёртым человеком из тех, кого Сёмин знал, кто погиб на этой войне, если считать Гришу Носова, если считать двоих из вагона, которые не доехали до Батуми, и если не считать Лисицына, который не погиб, а был арестован, и судьба которого Сёмину была неизвестна. Но это было в августе, а сейчас, двадцать второго июня, Прохоров был жив, и шёл по тропе, и нёс шинель на локте, и Сёмин смотрел ему вслед.
Первый батальон располагался в системе траншей на восточном берегу Днепра, на участке в полтора километра по фронту, от отметки с надписью «Берёзовая» на севере до оврага, обозначенного на карте как «безымянный», на юге. Траншеи были полного профиля, в рост, с бруствером, с козырьками из жердей и дёрна, с ячейками для стрельбы через каждые пять метров, с ходами сообщения к блиндажам, которые стояли в двадцати-тридцати метрах от первой линии, вкопанные в землю на полтора метра и накрытые тремя накатами брёвен с метром земли поверх. Блиндажи были тёмные, сырые, с запахом земли, с запахом махорки и с запахом чего-то ещё, чего Сёмин не мог определить сразу и что определил через день: это был запах людей, которые живут в земле месяцами и к которым земля прирастает, как к корням дерева.
Командир первой роты, в которую зачислили Сёмина, был старший лейтенант Краснов, двадцати шести лет, невысокий, с узким лицом и с глазами, которые смотрели на всё одинаково, — на людей, на карту, на реку, на немецкий берег, — с тем выражением ровного, негорящего внимания, которое бывает у людей, привыкших к тому, что их работа состоит не в том, чтобы делать что-то, а в том, чтобы ждать, когда нужно будет сделать, и ожидание это — такая же часть работы, как и действие. Краснов командовал ротой с февраля, до этого был командиром взвода, до этого — рядовым, начавшим войну двадцать второго июня под Брестом и прошедшим от Бреста до Смоленска, потом до Дорогобужа, потом обратно до Орши с зимним наступлением, и в этом маршруте, протяжённостью около тысячи двухсот километров в обе стороны, три ранения, два из которых лёгких, одно тяжёлое, и девять месяцев в госпитале, и возвращение на фронт в январе сорок второго. Краснов был тем типом офицера, который не вырастает из военных училищ, а вырастает из войны, как дерево из почвы, и в нём была та неразговорчивая компетентность, которая не нуждается в словах и которую новобранцы узнают не по погонам, а по тому, как человек идёт по траншее: не пригибаясь, но и не задирая голову, ровно, по центру, с той средней скоростью, которая означает, что он знает, где стреляют и где не стреляют.