И получить мир. Настоящий. Границы сорок первого года. Дипломатические отношения. Экономическое сотрудничество. Конец войны. Сто двадцать — сто пятьдесят тысяч пленных — домой. Сколько тысяч солдат, которые погибнут при наступлении, — останутся живы. Каждый из них — имя, семья, дети, которые дождутся отца.
Волков, сержант из двадцать первого века, знал цену этих имён. Знал, потому что сам терял людей в Сирии, и знал, что каждый погибший — дыра, которая не зарастает ни в семье, ни в подразделении, ни в памяти командира, который отправил его туда, откуда он не вернулся.
Принять — и спасти тысячи жизней. Отвергнуть — и потерять их.
Но.
— Вячеслав Михайлович. Что будет через десять лет.
— Через десять лет Бек будет мёртв или на пенсии. Ему шестьдесят два. Гальдер — тоже. Придут другие. Моложе, злее, с невыученным уроком. И армия, которую мы им оставим, — будет их армией. И промышленность Рура — их промышленностью. И мы будем сидеть здесь снова, с другой картой и с другой войной, и счёт начнётся заново.
— Или не начнётся.
— Или не начнётся. Но мы этого не узнаем, пока не проживём эти десять лет. А проживём мы их в ожидании. В ожидании того, что армия, которая существует, однажды двинется. Это не мир, товарищ Сталин. Это пауза.
Сталин не встал. Не подошёл к окну, как делал обычно, когда ему нужно было отделить чужие слова от своего решения. Остался за столом, руки по обе стороны карты, и Молотов отметил это и понял: решение уже принято.
— Когда Шапошников был жив, — сказал Сталин, — я задал ему вопрос: сколько мы можем выдержать. Он ответил: если каждый удар будет рассчитан — до сорок четвёртого, до сорок пятого. Может быть, дольше. Он сказал: крупные и редкие удары, не много мелких.
— Помню.
— Шапошникова больше нет. Василевский на его месте. Василевский считает, что наступление готово. Четыре направления, координация с Черчиллем, боеприпасов на пять дней, танков — достаточно. Всё, что мы строили с января, — готово. И в эту минуту Бек предлагает нам не использовать то, что мы построили. Разобрать и уйти. Получить мир в обмен на всё, что мы вложили в этот удар.
— И что вы решаете, товарищ Сталин.
— Решаю так. Ответ Беку — через Берн, тем же каналом. Формулировка: правительство Советского Союза принимает к сведению предложение германской стороны и подтверждает свою позицию, изложенную в ответе от двадцать второго апреля. Прекращение военных действий возможно на условиях безоговорочного прекращения сопротивления германскими вооружёнными силами. Иные форматы не рассматриваются.
— Это отказ.
— Это отказ. Но не сейчас. Ответ отправляем не завтра. Ответ отправляем через десять дней.
Молотов поднял глаза.
— Через десять дней.
Сталин помолчал. Десять дней — это не шахматная пауза. Десять дней — это люди, которые за эти десять дней погибнут на обеих сторонах фронта, на постах, в разведпоисках, от случайного снаряда, от снайпера. Волков это знал, и знание это лежало в нём, как камень в кармане, — не мешает идти, но всегда чувствуешь.
— Через десять дней Бек получит два ответа, — сказал он. — Один — по каналу, через Берн. Словами. Второй — на фронте. И второй будет убедительнее первого.
Молотов снял пенсне. Протёр. Надел. Это заняло четыре секунды, и в эти четыре секунды, пока стёкла были не на лице, а в руке, он выглядел незащищённым — без привычного щита, без черноты оправы, с голыми глазами, серыми, усталыми. Потом пенсне вернулось на место, и Молотов снова стал Молотовым.
— Хорошо, товарищ Сталин. Копию — Черчиллю?
— Копию Черчиллю. До отправки ответа. Как договорились.
— Понял.
Молотов встал. Убрал текст в папку. Папку — под мышку.
У двери остановился. Не обернулся. Сказал в дверной проём:
— Он не блефовал. Циммерман передал нашему Новикову: это последнее предложение. Следующего не будет.
— Я знаю, — сказал Сталин. — Поэтому и отвечаем так.
Молотов вышел.
Сталин остался один, перед картой, на которой линия фронта шла от моря до моря. Через десять дней эта линия сдвинется. В какую сторону, на сколько километров, какой ценой — он знал приблизительно, по докладам Василевского, по расчётам Рокоссовского, по разведке Старикова. Приблизительно — потому что точно на войне не знает никто, и тот, кто говорит, что знает, врёт, и тот, кто верит вруну, проигрывает.