Семь ноль три. Доклад с правого фланга:
— Двести восемнадцатая. Первый эшелон на западном берегу. Высадка на участке два. Потери — три лодки, одна перевернулась, две получили пробоины. Тридцать один человек потеря. Продвижение — начато.
Малинин нанёс на карту красный значок: плацдарм. Маленький, триста на четыреста метров. Но — на том берегу.
— Левый фланг?
Молчание. Связист крутил ручку телефона. Ответа не было.
— Провод, — сказал связист.
— Рацию.
— Рация на левом не отвечает. Возможно, подавлена.
Рокоссовский стоял. Семь минут без связи с левым флангом. Семь минут — это вечность, когда батальон переправляется через реку под огнём, и ты не знаешь, переправился он или лежит на дне.
Семь десять. Рация ожила. Голос — с помехами, с треском, но разборчивый:
— Левый. Первый эшелон на берегу. Дот подавлен частично. Четвёртая рота понесла потери. Уточняю.
Четвёртая рота. Триста двенадцатый полк.
— Потери четвёртой роты? — спросил Малинин.
Пауза. Треск.
— Четвёртая рота. Восемнадцать убитых, двадцать три раненых. Командир роты жив. Рота на берегу, продвигается.
Сорок один из ста шестнадцати. Треть роты — за первые тридцать минут.
Рокоссовский не изменился в лице. Не потому что не чувствовал — потому что чувствовать было некогда. Чувства — потом. Сейчас — решения.
— Малинин. Резерв левому флангу. Двадцать девятую мотострелковую — на переправу вторым эшелоном. Через сорок минут они должны быть на воде.
— Есть.
Малинин взял трубку.
К полудню в КП вошёл связной от двести восемнадцатой — посыльный, младший сержант, с запиской в руке, потому что рация дивизии ушла на ремонт после прямого попадания в антенну. Записка была карандашная, на обрывке карты: «Продвижение 6 км. Захвачены батарея, два склада, перекрёсток. Танковая бригада переправилась, 22 Т-34 на западном берегу, развернулись вправо, бьют по опорным пунктам с тыла. Нечаев докладывает каждые 20 минут. Потери — уточняются, предварительно около четырёхсот убитых, под восемьсот раненых.»
Рокоссовский прочитал. Передал Малинину. Малинин нанёс на карту: правый фланг — шесть километров вглубь.
На левом фланге дела шли хуже. Четвёртая рота, потерявшая треть людей при переправе, зацепилась за берег, но не продвинулась дальше первой траншеи. Дот на высоте девяносто три продолжал стрелять — артиллерия Казакова положила на него восемьдесят снарядов, и две амбразуры из трёх замолчали, но третья работала, и пулемёт из третьей амбразуры простреливал двести метров перед фронтом, и через эти двести метров нужно было пройти, и каждая попытка стоила людей.
В двенадцать тридцать Рокоссовский принял решение.
— Казаков. Прямая наводка. Одну гаубицу стопятидесятидвухмиллиметровую — на прямую. По доту. Расстояние — если нужно, подкатить на пятьсот метров.
Казаков посмотрел на него.
— На пятьсот метров от дота? Расчёт под пулемётным огнём.
— Я знаю. Щит. Мешки с песком. Дым. Выкатить, три выстрела, убрать. Амбразура — цель метр на полметра. На пятистах — попадут.
Казаков кивнул. Снял трубку.
В тринадцать десять гаубица ударила. Первый снаряд лёг левее. Второй — в стену дота, без эффекта. Третий — в амбразуру. Дот замолчал.
В тринадцать пятнадцать левый фланг двинулся.
К шестнадцати часам Малинин свёл картину из трёх источников: записка Нечаева с правого фланга, обрывочная радиограмма от двадцать девятой мотострелковой с левого и доклад авиаразведки, прилетевшей над выступом в пятнадцать тридцать. Правый — девять километров вглубь. Левый — пять. Между ними — двадцать два километра. Расчёт предполагал замыкание на тридцатом часу. Прошло десять часов. Темп — ниже расчётного. Правый фланг опережал, левый отставал. Если правый сохранит темп, а левый ускорится после ввода двадцать девятой мотострелковой, — замыкание возможно к исходу второго дня. Если левый не ускорится — кольцо не замкнётся.
Два красных значка на карте — два плацдарма, два вгрызания в немецкую оборону. Между ними — пустота, в которой ещё стояли немецкие дивизии и в которой, через несколько часов, пойдёт девятнадцатая танковая.