— Если всё пойдёт по расчёту, — сказал Малинин.
— Если пойдёт, — согласился Рокоссовский. — А если нет — будем исправлять на ходу. Как обычно.
Он сел. Допил чай. Холодный. Поставил стакан на край стола, рядом с карандашом.
Днём приходили доклады. Нечаев — на марше, продвигается. Двадцать девятая — на марше, медленнее. Левый фланг — бой в глубине, продвижение по два километра в час. Правый — удерживает дорогу, огонь с запада усилился, немцы подтянули артиллерию. Центр выступа — сто шестьдесят седьмая начала отход к Копыси, замечены колонны на дороге, авиация обработала.
В четырнадцать двадцать — посыльный от Нечаева. Записка на обрывке упаковки от снаряда: «Вышел к Шклову с юга. Встретил головной дозор 29-й мсбр. Кольцо замкнуто. Дорога перекрыта. Жду приказ.»
Малинин нанёс на карту точку. Красную. В кружке. Шклов.
Рокоссовский посмотрел на часы. Тридцать второй час с начала переправы. По плану — тридцатый. Опоздание — два часа. Девятнадцатая танковая — к восемнадцати. Запас — меньше четырёх часов.
— Держать, — сказал он. — Нечаеву: закрепиться и держать. Пехоту — в окопы. Танки — в капониры. Противотанковую — на дорогу. Ждать.
К вечеру кольцо стояло. В кольце — остатки двести четырнадцатой, не успевшей отойти по дороге через Копысь, и часть сто девяносто седьмой, задержавшаяся с эвакуацией раненых. Сто шестьдесят седьмая — ушла, Нойман вывел колонну южным обходом ещё до замыкания.
В двадцать два ноль-ноль с внутреннего кольца пришёл доклад: обрывочный, по рации, сквозь помехи. Комбат стрелкового батальона, стоявшего на юго-западном участке кольца, докладывал, что двести четырнадцатая собралась ударной группой — до полка пехоты с самоходками — и бьёт по его позициям. Бьёт в стык между его батальоном и соседним, там, где траншея была неглубокая и минного поля не было, потому что кольцо замкнулось несколько часов назад и за несколько часов оборону по всему периметру поставить невозможно.
— Потери? — спросил Рокоссовский.
Треск. Пауза. Потом голос, едва слышный:
— Большие. Стык не удержим. Прошу разрешения на отход к дороге.
Рокоссовский молчал три секунды. Три секунды, в которые решалось, будет ли кольцо — кольцом или подковой.
— Разрешаю. Отход к дороге, закрепиться. Пропусти — не гонись. Людей беречь.
Комбат не ответил. Связь оборвалась. Рокоссовский положил трубку и посмотрел на Малинина, и оба знали, что через час-два двести четырнадцатая прорвёт стык и уйдёт через болото на юго-запад, и те, кто останется в кольце, — останутся, а те, кто уйдёт, — уйдут, и кольцо станет подковой, и подкова — это не победа, но и не поражение, а промежуточный итог, как всё на этой войне.
К полуночи двести четырнадцатая прорвалась. Через стык, через болото, ночью, без тяжёлого вооружения — бросили самоходки и часть обоза. Полковник Брандт вывел остатки дивизии на просёлок южнее Шклова. Тысяча четыреста человек из тех, кто не успел или не смог пройти через прорыв, остались в кольце и к утру сложили оружие.
Рокоссовский сидел за столом. Третья ночь без сна. Стакан с холодным чаем стоял на краю. За стенами КП, наверху, — далёкая канонада, глуше, чем днём. Малинин заснул на ящике в углу. Храпел тихо, ровно. Зазвонил телефон — Малинин перестал храпеть, открыл глаза, потянулся к трубке.
Рокоссовский его опередил.
Глава 24
Берег
Когда земля качнулась, Сёмин вцепился в бруствер обеими руками. Показалось: обвал, сейчас траншея сложится и накроет. Но рушилась не земля. Били орудия. Через секунду после первого удара пришёл звук, низкий и сплошной, без пауз, без отдельных выстрелов: стена грохота, у которой не было ни начала, ни конца, ни направления. Стена стояла и не падала. Дрожал воздух, дрожали щёки, зубы вибрировали в челюсти.
Сёмин стоял, прижавшись спиной к стенке траншеи, держал карабин и не слышал ничего, кроме грохота. Грохот был уже не звуком. Он стоял в воздухе сплошной массой, давил на грудь и на перепонки. В нём можно было дышать, но не думать: мысль требует тишины, а тишины не было.
Через сорок минут стихло. Не сразу: сначала дальние батареи перенесли огонь в глубину, грохот стал тоньше и реже, между ударами легли паузы, и в паузах встала тишина, странная, ватная; уши ещё гудели от того, что было, и не слышали того, что будет.
— Вперёд, — сказал Краснов.
Голос ротного дошёл не словом, а движением: Краснов шёл по траншее, за ним шли люди, и Сёмин пошёл тоже. Когда идут все, идёшь и ты, не от храбрости, а оттого, что несёт поток.