— Лопатин. Сколько в третьем.
— Четверо. Я, Сёмин, Тимохин, Касатонов. Бережной — из второго, но он с нами.
— Васькин?
— В лодке.
Краснов кивнул. Не записал: записывать будут потом. Прошёл дальше, к следующему отделению. Через десять минут вернулся к началу траншеи и сказал Лопатину:
— Семьдесят три.
И пошёл к телефону.
Сёмин сел на дно траншеи. Немецкой. На западном берегу. На том берегу. Две недели он смотрел на него из ячейки, и берег казался далёким. А он оказался — вот, под ним.
— Закрепиться, — сказал Краснов, вернувшись. — Ждём подкрепление. Двадцать девятая мотострелковая переправляется. К вечеру будут.
Через час пришло подкрепление: первый взвод двадцать девятой, тридцать человек. С ними боеприпасы, вода, перевязочный материал. Фельдшер перевязал Лопатину руку заново, чисто и плотно, с шиной из дощечки.
— Кость цела, — подтвердил фельдшер. — Мясо порвало. Заживёт. В госпиталь бы.
— Потом, — сказал Лопатин.
— Потом так потом.
Фельдшер пошёл дальше, к следующему раненому. Лопатин остался.
К вечеру то, что осталось от роты, держало вторую линию. Впереди, в двухстах метрах, была третья, немецкая, из неё постреливали, а за ней тыл, дорога. По дороге где-то шёл Нечаев со своими танками, где-то шла двадцать девятая мотострелковая, и кольцо то ли замыкалось, то ли нет, и Сёмин об этом не знал. Он знал только свою траншею, свой карабин, четыре патрона в магазине, Лопатина рядом, Касатонова за поворотом и Тимохина, который спал, прислонившись к стенке, с автоматом на коленях. Спал крепко, как спят люди, не спавшие двое суток, которым уже всё равно, стреляют вокруг или нет.
Сёмин не спал. Сидел и смотрел на восточный берег, с которого пришёл утром.
Берег темнел вдали, и на нём горели огни, и огни были свои. Между Сёминым и огнями лежала река, которую он перешёл. Река осталась за спиной, а не перед глазами.
Он был на том берегу. Живой.
Глава 25
Пороги
Лейтенант Чумак знал про Днепр три вещи: ширину, глубину, течение. Остальное было обстоятельствами: берега, немцы, артиллерия, погода, война. Ширина, глубина и течение были фактами. С фактами Чумак работал, обстоятельства терпел.
Он был из Днепропетровска и Днепр знал с детства. Не этот, запорожский, а тот, городской, широкий, по которому летом ходили пароходы и на берегу которого он научился плавать в семь лет. В понтонную роту попал по распределению из училища, остался, потому что понравилось. Понтоны были честной работой: железо, вода, расчёт. Посчитаешь правильно — мост стоит. Ошибёшься — мост тонет, и люди на мосту тонут тоже, и виноват ты, точно ты, потому что мост это математика, а математика не врёт.
Четвёртого июля, в пять часов сорок минут утра, Чумак стоял по колено в воде у восточного берега Днепра и держал за борт десантную лодку.
Перед ним лежала река, семьсот метров от берега до берега, и в предрассветных сумерках она казалась не водой, а пустотой, тёмной и движущейся, с белыми полосами пены там, где из этой пустоты торчали камни. Пороги. Плотину ДнепроГЭС Сталин в сентябре сорок первого взрывать запретил, и сапёры отступили, не закончив минирования. Плотина простояла зиму и весну, но в мае сорок второго немецкая авиация нанесла три удара по её телу: бомбили как оборонительную меру, чтобы понизить уровень воды и затруднить переправу. Бетон дал трещины, вода нашла дорогу, к июню уровень упал на четыре метра, и пороги, двадцать лет лежавшие на дне водохранилища, поднялись. Гряды камней, через которые не пройдёт ни лодка, ни понтон. Между грядами проходы. Четыре. Мост можно поставить только через второй, самый широкий.
Рядом с Чумаком стоял старшина Ковальчук, бывший речник с Припяти, который до войны водил баржи и знал воду так, как городской человек знает асфальт: по звуку, по запаху, по тому, как ведёт себя волна у борта. Он держал вторую лодку и тихо, ровно, не повышая голоса, матерился негромким речным матом, в котором не было ни злости, ни раздражения, один ритм, как у молитвы. Чумак за год привык: пока Ковальчук матерится, всё в порядке. Замолчит — значит, что-то не так.
Лодка была ДСЛ: десантная складная, фанерная, на десять человек с грузом. Рядом ещё одиннадцать таких же, в каждой по десять бойцов передового отряда, мокрые, молчаливые, с оружием, с вещмешками. Темнота стояла полная: луны нет, облака, фонарей нет. Ориентироваться можно было только по звуку воды и по белым камням на берегу, которые сапёры пометили известью ещё вчера.
— Течение усилилось, — сказал Ковальчук, на секунду прервав мат.
— Вижу.