— Цель сорок. Накрыта.
— Цель сорок один. Накрыта.
— Третий дивизион. Орудие два, осечка, выбыло. Стреляем тремя.
— Принял, — сказал Лазарев. — План держать тремя. Норму добрать соседним.
Он отмечал на планшете и говорил перенос ровным голосом, без нажима. Одно орудие из ста плана не меняло: Лазарев и считал не на сто орудий, которые есть, а на девяносто, которые доживут до конца подготовки.
Контрбатарейная группа работала отдельно, своим планом. Немецкие батареи отозвались на десятой минуте, как Лазарев и считал. Не сразу: сначала они пережидали, надеясь, что это налёт, а не подготовка. Когда поняли, что подготовка, открыли огонь, и тогда их засекли по вспышкам и накрыли. Одна батарея за рекой держалась дольше других: меняла позицию после каждой серии, била с трёх точек по очереди, себя нащупать не давала. Звукометристы вели её сорок минут, считали по разнице приходов, и когда дали засечку, по ней отработал гаубичный дивизион, не по площади, а узко, в точку. Телефон сказал: «Та, что кочевала, замолчала.» Лазарев пометил время и больше о ней не думал. Дуэль шла недолго. У немцев было меньше стволов и меньше снарядов, и они это знали, и берегли и то и другое, и замолкали раньше, чем их подавляли совсем. Лазарев видел это по докладам и не радовался.
Дот на высоте сто двенадцать стоял отдельной строкой. Его засекли ещё в мае: бетонный, в две амбразуры, фронтальным огнём не берущийся. По нему работала одна Б-4. Лазарев слышал её в общем гуле, у двухсотмиллиметровой свой голос, редкий и тяжёлый, как удары в дверь. Считал про себя: третий, четвёртый. На шестом телефон сказал:
— Сто двенадцать молчит. Амбразуры сели.
Лазарев отметил время и перенёс батарею на следующую строку. На той стороне в эту минуту дот переставал существовать. Стрелки, которые через час пойдут мимо него, об этом не знали и не узнают.
В шесть сорок группа дала перенос на всю глубину сразу, и в этот разрыв, в полминуты тишины, ударил гвардейский дивизион. «Катюши» сработали один раз, по площади за вторым немецким рубежом, где в балках стояли резервы. Один залп. Над рощей встал бурый дым, машины тут же снялись и ушли в тыл по готовому маршруту, и на их месте осталась примятая трава и горелый запах. Лазарев не любил их за неточность и уважал за то, что после них на площади не оставалось ничего, что могло бы собраться и контратаковать. После залпа группа вернулась к плану.
Стрелки пошли в семь.
С НП их было видно плохо: далеко, левее, на участке триста двенадцатого полка, тёмные точки в светлой воде, лодки, понтоны, фигуры по грудь в реке. Лазарев на них почти не смотрел. Его дело было не в них, а перед ними. Огонь группы шёл валом: полоса разрывов в трёхстах метрах впереди пехоты, и каждые четыре минуты перенос на сто метров глубже, и пехота шла за этой полосой, держась на дистанции, на которой свой осколок уже не достаёт, а немец ещё не поднял головы. Триста метров. Ближе своя сталь достаёт своих, дальше немец успевает выйти из щели к пулемёту; в этом коридоре человек шёл живым. Вал держали по часам. Один раз пехота отстала, не вышла к рубежу в срок, и Лазарев задержал перенос на две минуты, удержал стену огня на месте, пока стрелки подтянутся: вал, ушедший без пехоты, это перепаханная земля, по которой немец потом стреляет в спокойную спину. Расчёт был простой — железо впереди, человек по тому, что железо уже сделало.
Стрелок шёл по берегу и думал, что прошёл сам. Он не видел, что дот над ним молчит: час назад его накрыла Б-4. Видеть это было не его дело. Это было дело Лазарева, и Лазарев его делал.
В восемь сорок передовой НП доложил странное. Немецкий передний край молчал, и молчал не от огня: он был пуст. Окопы второй линии тоже. Засечённые батареи, которые ещё не подавили, замолчали все разом, сами.
— Подтвердите, — сказал Лазарев в телефон.
— Подтверждаю. Противник снимается. Не бежит, уходит организованно, с темпа. По дорогам в тыл. Бросает то, что не увезти.
Лазарев постоял у стереотрубы, глядя на берег, с которого уходил противник. Выступ они штурмом не возьмут: штурмовать уже нечего. Немец не стал держать мешок. Он начал отход в ту минуту, когда понял, что фланги вскрыты, и теперь уходил под огнём, и единственное, что Лазарев ещё мог ему сделать, было догнать его огнём на дорогах.