— Понял, герр генерал-оберст.
— И Нойман.
— Слушаю.
— Ничего не оставляйте. Ни техники, ни документов, ни раненых. Всё — с собой. Если нельзя везти — уничтожить. Русским — ничего.
— Понял.
— Выполняйте.
Связь оборвалась. Нойман положил трубку. Посмотрел на Хартмана: тот стоял в двух шагах, слышал всё.
— Хартман. Отход. С четырнадцати ноль-ноль. Колонна: обозы первыми, пехота — прикрытие, арьергард — второй батальон. Всё, что не может ехать, — уничтожить. Раненых — на повозки. Маршрут — через Копысь.
— Есть.
Хартман вышел. Через минуту снаружи: голоса, моторы, движение. Дивизия просыпалась. Не для боя. Для марша.
Нойман стоял в блиндаже один. Смотрел на карту. Выступ, который он держал четыре месяца, через несколько часов перестанет существовать. Три дивизии, десять тысяч человек, уйдут из этих траншей. Траншеи останутся пустыми, русские займут их, а от четырёх месяцев обороны останутся только бетонные доты, минные поля и проволока, которая за год сгниёт.
Нойман убрал карту в планшет. Кружку в карман. Вышел из блиндажа.
Колонна вышла в четырнадцать двадцать, на двадцать минут позже приказа: второй батальон задержался с погрузкой раненых. Повозок не хватало, реквизировали телегу у крестьянина из деревни Заречье. Тот отдал без слов: немецкому солдату с автоматом не возражают.
Дорога лесная, грунтовая, в одну полосу. Колонна растянулась на три километра: грузовики, повозки, пехота, санитарные машины, артиллерия на конной тяге. Нойман ехал в середине, на «кюбельвагене», рядом с Хартманом; водитель Ланге вёл осторожно, объезжая ямы и колеи.
В пятнадцать сорок пришла авиация. Два русских штурмовика, низко, над верхушками деревьев. Первый заход по голове колонны: грузовик загорелся. Второй по середине. Бомба легла в двадцати метрах от «кюбельвагена» Ноймана, осколки ударили в борт, Ланге вывернул руль в канаву, машина встала, накренившись.
— Целы? — спросил Хартман.
— Целы, — сказал Нойман.
Штурмовики ушли. Вернулись через двадцать минут с другой стороны, от хвоста. Ещё грузовик. Ещё две повозки. Зенитный пулемёт достал второй штурмовик; тот задымил и ушёл, не упав, дотянул до своих.
Колонна шла. Медленно, десять километров в час по разбитой дороге, с остановками на завалы, на воронки, на сломанные повозки, которые стаскивали в кювет. К вечеру вышли к Копыси, деревне на полпути; мост через ручей цел: русские сюда ещё не дошли.
В Копыси привал на два часа. Нойман сидел на крыльце пустого дома (хозяева ушли, или спрятались, или их не было) и пил из кружки. Хартман стоял рядом с картой, показывал: до Шклова четырнадцать километров; выйдут в двадцать два, к рассвету будут на месте.
— А девятнадцатая танковая? — спросил Нойман.
— По последним данным — на марше, задержана авиацией. Подход — завтра к полудню. Может быть, позже.
— Значит, мы в Шклове раньше.
— Раньше, чем танковая. Но русские на правом фланге — тот, с танками, — он тоже идёт к Шклову. И он ближе.
Нойман посмотрел на карту. Красная стрела, шедшая с правого фланга прорыва на юг, указывала на Шклов. Она и его колонна шли к одной точке с разных сторон.
— Когда русские будут в Шклове?
— По нашим оценкам — сегодня ночью. К двадцати трём — полуночи.
— А мы — к рассвету.
— Значит, он — первый.
Нойман допил. Поставил кружку на перила крыльца.
— Хартман. Если русские в Шклове раньше — значит, через Шклов не проходим. Обход. Южнее, через лес, просёлками. Покажите.
Хартман развернул карту. Южнее Шклова шла лесная дорога, обозначенная пунктиром: проезжая в сухую погоду, непроезжая после дождя. Дождя не было неделю.
— Здесь. Семь километров крюк. Выходим на шоссе Шклов — Горки за городом. Если русские заняли только сам Шклов и перекрёсток — мы пройдём.
— Если заняли и шоссе?
Хартман молча провёл пальцем дальше на юг. Ещё один просёлок. Ещё пять километров. Ещё одна неизвестность.
— Выходим в двадцать один тридцать, — сказал Нойман. — На полчаса раньше. Маршрут — южный обход. Авангард — разведрота. Если шоссе перекрыто — искать проход. Если прохода нет — прорыв. С тем, что есть.
— С тем, что есть — это три «штуга» и пехота, — сказал Хартман.
— Знаю. Других вариантов нет.
Хартман свернул карту. Ушёл к штабу. Нойман остался на крыльце. Вечер был тёплый, июльский, пахло травой, и с севера наплывал далёкий гул: канонада. Там двести четырнадцатая, прикрывавшая отход, ещё держала позиции и стреляла.