— Дополнение, — сказал Сталин. — Одна фраза.
Молотов слушал.
— Правительство Советского Союза обращает внимание на то, что события последних дней на фронте подтверждают бесперспективность продолжения военных действий со стороны Германии и настоятельно рекомендуют германскому руководству принять единственный формат, ведущий к прекращению кровопролития.
Молотов повторил фразу про себя: губы шевельнулись, глаза на секунду ушли внутрь. Этого было достаточно.
— Жёстко.
— Жёстко. Потому что Бек сказал через Циммермана: это последнее предложение. Если так — пусть услышит последний ответ. После этого — канал закрыт с обеих сторон.
— Бек это получит послезавтра, — сказал Молотов. — Хотя он три дня читает сводки Гальдера и итог уже знает. Нота — для протокола и для истории.
— Для истории — тоже нужно, — сказал Сталин.
— Черчиллю?
— Черчиллю — сегодня. Копию ответа и сводку по наступлению. Пусть видит: мы не только говорим, но и делаем.
— Рузвельту?
— Рузвельту — через Литвинова. Информационно, без нажима.
Молотов встал. Василевский тоже. Они вышли вместе, и в дверях Молотов посторонился, пропуская Василевского.
Глава 29
Оттепель
I
Двенадцатого июля Сёмин сидел в траншее на западном берегу Днепра, в трёх километрах от того места, где неделю назад стояла первая немецкая линия, и писал письмо.
Писать было не на чем: бумаги не было. Тимохин нашёл в захваченном блиндаже немецкий блокнот, тонкий, в серой обложке, с разлинованными страницами, на которых кто-то начал писать по-немецки и бросил на третьей строчке. Тимохин вырвал исписанные страницы, отдал блокнот Сёмину.
— Пиши. У тебя же никому?
— Никому.
— Ну вот. Напиши кому-нибудь.
Сёмин сидел с блокнотом на колене и с карандашом, который одолжил у Касатонова, и думал, кому писать. Матери нет, умерла в тридцать девятом. Отца не знал. Жены не было. Оставался Прохоров: второй батальон, тот же полк, полтора километра по траншее. Но полтора километра на фронте стоят полутора тысяч в мирной жизни: увидеться можно только случайно, а случая пока не было.
Сёмин написал:
«Лёша. Жив. Берег взяли четвёртого. Наших в роте осталось семьдесят один. Я цел. Карабин работает. Напиши, как у вас. Сёмин. Полевая почта 32714.»
Перечитал. Коротко. Но длиннее и не нужно: Прохоров поймёт всё, что не написано.
Сложил лист вчетверо. Убрал в карман гимнастёрки, к двум запасным обоймам и сухарю. Отдаст ротному писарю, когда тот придёт с почтой.
Лопатин сидел рядом, привалившись спиной к стенке траншеи. Левая рука на перевязи, повязка свежая, фельдшер менял утром. Кость цела, мясо заживает. В госпиталь не пошёл.
— Написал? — спросил Лопатин.
— Написал.
— Кому?
— Прохорову. Второй батальон.
Лопатин кивнул. Не спросил больше.
Касатонов чистил винтовку. Тимохин спал. Бережной сидел на другом конце траншеи и читал письмо, новое, пришедшее вчера с почтой.
Цапли не было. Сёмин посмотрел на реку: отмель, на которой она стояла в первый день, была видна далеко, и на отмели не было ничего.
Ответа от Прохорова Сёмин не получил.
II
В Ленинграде было лето.
Оля Соколова сидела за столом на кухне в квартире на Кировском проспекте и ела суп. Суп был гороховый, густой, с картошкой и кусочками тушёнки, и хлеба на столе лежало три куска, по одному на каждого, каждый не меньше ста граммов. Норма была шестьсот. Оля ела и не думала о норме: когда нормы хватает, о ней не думают.
Напротив сидела мама. Мама вернулась из эвакуации в мае, из Челябинска, куда её увезли в августе прошлого года вместе с заводом. Завод остался в Челябинске, мама вернулась одна и теперь работала токарем на «Электросиле»: не по специальности, но руки те же. Мама похудела, и не от голода, а от работы и оттого, что дочь была далеко; от этого «далеко» постарела. Оля это видела и не говорила.
Кот Дымок, серый, полосатый, подобранный Олей в декабре котёнком, лежал на подоконнике и смотрел в окно. Он вырос. Из котёнка, умещавшегося на ладони, превратился в кота, тяжёлого, ленивого, с жёлтыми глазами, который спал по шестнадцать часов в сутки и от этого поправился так, что Оля носила его на руках с трудом. Кот жил в квартире с декабря, и квартира с его появлением стала другой: в ней появился звук, мурлыканье, и присутствие живого существа, которое не знало о войне и жило, как живут коты: спал, ел, смотрел в окно.