За его спиной, на дне траншеи, Пашков из второго взвода привязывал сапёрную лопатку к поясу и говорил соседу, молодому, из майского пополнения:
— Лопатка, запомни, важнее автомата. Автоматом ты стреляешь, а лопаткой копаешь. Стрелять — минуту. Копать — всю оставшуюся жизнь.
Сосед не засмеялся. Пашков и не ждал.
Земля тряслась. Впереди, за восемьюстами метрами степи, немецкая первая линия исчезла в дыму и фонтанах земли, но Дроздов не обманывался: выжили. Немцы строили блиндажи в три наката, с перекрытиями из рельсов, засыпанных землёй на полтора метра, и стопятидесятидвухмиллиметровый снаряд такой блиндаж не берёт, если попадание не прямое. А прямое попадание — это статистика: на километр фронта восемь блиндажей, на каждый нужно четыре-пять прямых попаданий, итого сорок снарядов калибром сто пятьдесят два, и если дивизион выпускает триста снарядов за двадцать минут, то вероятность накрыть все восемь ниже половины. Значит, четыре блиндажа переживут обстрел. В каждом — отделение, пулемёт, боекомплект. Четыре пулемёта на километр фронта, по восемьсот метров открытой степи.
Дроздов не боялся. Он устал бояться в январе, на Днепре, когда лёд трещал под ногами, а с того берега били три пулемёта, и бежать можно было только вперёд: позади трещал лёд, а ложиться на лёд означало замёрзнуть за пять минут: январь, минус двадцать два, ветер с реки. Тогда он не боялся, и потом не боялся, и сейчас не боялся тоже, но чувствовал то, что чувствуют все, кто идёт в атаку не в первый раз: тело готовилось, как готовится к прыжку, и в этой готовности была не храбрость и не страх, а что-то среднее, чему он не знал названия.
— Шестнадцать минут.
Чебыкин перестал трогать приклад. Руки легли на цевьё и на рукоятку, и пальцы заняли свои места, и автомат перестал быть предметом и стал частью тела. По всей траншее рота готовилась: щелчки затворов, звяканье подсумков, кто-то проверял гранаты в подсумке, кто-то наливал из фляги в ладонь и мочил лицо. Жара. Даже в пять утра степь дышала теплом, накопленным за вчерашний день, и к полудню будет сорок, и если к полудню они не возьмут первую линию, то будут лежать на этой степи, под этим солнцем, и солнце будет работать против них не хуже пулемётов.
— Двадцать.
Артподготовка оборвалась. Не стихла — оборвалась, как обрывается звук, когда выдёргивают провод, и в наступившей тишине, которая не была тишиной, Дроздов набрал воздуха и крикнул то, что кричат, и голос его, охрипший от пыли и от ночи без сна, разнёсся по траншее не как команда, а как звук, после которого тело делает то, к чему готовилось.
Рота поднялась.
Сто сорок два человека перелезли через бруствер и побежали. Не в линию — отделениями, перебежками: двадцать метров бегом, упал, откатился, двадцать метров бегом. Так учил Дроздов, так было в уставе, так было правильно, но устав был написан для ровного поля, а поле было не ровное: воронки, комья земли, горящая трава, и дым от травы полз по степи низко, по колено, и в этом дыму ноги видели землю, а голова видела небо, и между ними был метр слепого пространства, в котором можно было споткнуться, упасть, сломать ногу в воронке и остаться лежать.
Первый пулемёт заработал на двухсотом метре. Дроздов услышал его по звуку: сухой, частый, рваный, MG-34, тысяча двести выстрелов в минуту, но немцы стреляли короткими очередями, по три-четыре патрона, и каждая очередь ложилась точнее предыдущей. Пулемёт бил с левого фланга, из-под бетонного козырька, и козырёк артподготовка не тронула. Дроздов упал. Земля ударила его в грудь, и он перекатился в воронку, свежую, горячую, с запахом тротила, от которого щипало глаза и першило в горле.
— Маслов! Пулемёт на десять!
Маслов, пулемётчик, третий взвод, — лежал в тридцати метрах правее, за комом вывороченной земли, и тащил «Максим» за станину, и «Максим» был тяжёлый, и тащить его по воронкам было как тащить якорь по песку. Маслов услышал — или не услышал, но увидел, куда показывает рука Дроздова, — и развернул ствол, и дал длинную, на полленты, по козырьку, и бетонная пыль взлетела, и немецкий пулемёт замолк на три секунды. Тридцать метров.
Рота рванулась. Тридцать метров, упал, тридцать, упал. Второй пулемёт открыл огонь с правого фланга. Потом третий, из центра, прямо в лоб, и этот был хуже всех, потому что бил вдоль, по направлению бега, и каждая очередь прошивала колонну насквозь, и кто-то впереди Дроздова споткнулся и упал не так, как падают, когда ложатся, а так, как падают, когда попадают, и Дроздов перепрыгнул через него и не посмотрел, потому что смотреть назад в атаке — терять секунды, а секунды — жизни.