Четыреста метров. Половина. Дым гуще, горящая трава хлестала по сапогам, и жар от неё шёл снизу, от земли, как из печи, и бежать по горящей степи было как бежать по сковороде, и ноги чувствовали жар через подошвы, и подошвы были кирзовые, и кирза горела плохо, но горела. Чебыкин бежал рядом, чуть впереди, и его спина в выгоревшей гимнастёрке мелькала в дыму то ближе, то дальше, и спина эта была ориентиром, потому что Чебыкин бежал правильно: зигзагом, низко, автомат прижат к животу, и ни одна пуля в него пока не попала, и это было не мастерство и не везение, а то и другое, намешанное в пропорции, которую никто не мог бы назвать.
На пятисотом метре рота легла. Не по команде — все одновременно, как ложится стая, когда над ней проходит ястреб. Третий пулемёт бил непрерывно, и звук его был другой: не очереди, а сплошная строчка, лента без пауз, и это значило, что у пулемётчика второй номер подаёт ленту, и ствол свежий, и заткнуть его можно только миномётом или гранатой, но миномёты позади, в траншее, и на пятистах метрах стрелять неудобно: слишком близко, мины лягут с перелётом.
— Чебыкин! Гранатой!
Чебыкин кивнул. Достал РГД из подсумка, выдернул кольцо зубами, привычка, за которую Дроздов ругал его каждый раз и от которой Чебыкин каждый раз не отказывался. Поднялся на колено. Рука пошла назад, потом вперёд, длинное, с оттяжкой, движение, и граната ушла по дуге, высоко, выше дыма, и упала тремя метрами правее козырька, и взрыв был негромкий, сухой, как хлопок в ладоши, и осколки звякнули по бетону, и пулемёт замолк, и Чебыкин упал обратно, и Дроздов увидел, что левый рукав его гимнастёрки тёмный, и тёмное растекается, но Чебыкин на рукав не смотрел, а смотрел на козырёк, и козырёк молчал.
— Вперёд!
Рота поднялась снова. Триста метров. Двести. Сто. Немецкая траншея была уже видна, не в бинокль, а глазами: развороченный бруствер, обломки досок, земля, перемешанная с чем-то, что было когда-то мешками с песком. Артподготовка сделала своё дело: первая линия была разбита, но не убита, и из-под обломков уже поднимались фигуры в серо-зелёном, и фигуры стреляли, и стреляли неточно: двадцать минут под обстрелом контузят, и контуженый стреляет как пьяный, но и пьяный попадает, если цель бежит прямо на него.
Дроздов прыгнул в траншею. Не спрыгнул — прыгнул, через бруствер, как прыгают в воду, не зная глубины, и глубина оказалась полтора метра, и он приземлился на что-то мягкое, и мягкое застонало, и Дроздов откатился в сторону и увидел немца: молодой, без каски, кровь на лице, руки пустые. Контуженый. Дроздов ударил его прикладом, не целясь, в плечо, в шею, туда, куда пришлось, — и немец обмяк, и Дроздов перешагнул через него и побежал по траншее влево, к повороту, за которым мог быть кто угодно: пустота, труп, пулемёт.
За поворотом были двое. Один лежал лицом вниз, неподвижно. Другой стоял на коленях и держал винтовку, но держал её неправильно — за ствол, как палку, — и когда Дроздов появился из-за поворота, немец посмотрел на него, и в глазах его не было ни ненависти, ни страха, а было то выражение, которое Дроздов видел у людей, ещё не понявших, что происходит, потому что двадцать минут обстрела выбили из него всё, кроме рефлекса держаться за что-нибудь, и он держался за винтовку, как держатся за перила.
Дроздов выстрелил. Одиночным, в корпус, с трёх метров. Немец опрокинулся, и винтовка выпала, и звук, с которым она упала на доски настила, был громче выстрела.
Рота заливалась в траншею. Крики, выстрелы, стук прикладов, звон металла о металл. Ближний бой в траншее не перестрелка, а давка вооружённых людей в узком пространстве, где нельзя промахнуться, но и нельзя отступить, и побеждает тот, кого больше, или тот, кто злее, и злость в июле сорок второго года, после тринадцати месяцев войны, была у обеих сторон одинаковая, но людей у Дроздова было больше, и это решило.
Через семь минут первая линия была взята. Дроздов стоял на дне траншеи, в чужом окопе, среди чужих вещей — котелки, ранцы, противогазные сумки, журнал с картинками, открытый на странице с девицей в купальнике, — и дышал. Дышал тяжело, рвано, и руки тряслись, но тряслись не от страха, а от мышц, которые семь минут работали на пределе и теперь не могли остановиться.
— Чебыкин. Потери.
Чебыкин появился из-за поворота, левая рука прижата к телу, рукав тёмный до локтя, но на ногах и с автоматом.
— Считаю. — Ушёл.
Дроздов выглянул через бруствер на ту сторону, вперёд. До второй линии восемьсот метров. Видна: ровные брустверы, проволока, минное поле перед ней, размеченное колышками с жёлтыми лентами, которые немцы ставили для своих, чтобы знали, где не ходить. Артиллерия по второй линии не работала: все снаряды ушли на первую. Вторая линия была цела, и в ней ждали.