- Неужели ты думала, что всё это действительно было всерьёз? Адочка, я ведь музыкант. Для того, чтобы творить мне нужно вдохновение, порыв чувств. Я жажду игр, душевных полётов, увлечений. Понимаешь?
- Нет, Паша, не понимаю! – плакала Ада. Слова его были словно острый клинок в руках безжалостного убийцы. – Не понимаю и не верю, что ты можешь бросить меня и нашего, ещё не родившегося, ребёнка.
- Ребёнок? – повторил он. Это одно короткое, но такое важное слово, звучало из его уст, как простая обыденность, без каких-либо эмоций и любви. – У тебя, может быть, и будет ребёнок, а вот у меня – нет. Пусть он остаётся с тобой, на долгую память обо мне.
- Паша, не бросай меня, прошу! – умоляла Ада.
Но Павел был беспощаден к ней. Последней фразой его была:
- Не ищи меня больше нигде. И прощай.
Он ушёл навсегда.
Ада осталась сама, наедине со своей бедой. Уход возлюбленного она очень тяжело переживала. От горя и страданий женщина потеряла ребёнка. А вместе с ним и веру в мужчин, в их любовь, веру в женщин и в их дружбу. Ада Брониславовна стала одиноким и замкнутым человеком. И только любовь к детям, то нерастраченное чувство материнской любви и заботы она старалась донести до своих учеников. Как-то в разговоре с Настей. Ада Брониславовна часто повторяла: «Самое драгоценное в жизни, моя милая, — это сама жизнь! И какое же случается горе, когда человек дарит её тому, кто не ценит этот священный дар, просто не в состоянии этого сделать».
Она безо всяких сомнений была мудрой женщиной. Но, возможно, по этой самой причине всю жизнь свою была бескрайне одинока. А что может быть хуже одиночества? Пожалуй, лишь измена и предательство любимого человека, за которыми следует горькое разочарование и, опять-таки, одиночество. Порочный круг, который может разорвать только настоящая, взаимная любовь. Но в истории Ады Брониславовны Штерн, как говорят в Одессе, «такое не случилась».
Одиночество, пусть по причине других жизненных поворотов, уже были в судьбе юной Насти. Одиночество, к которому она не хотела больше возвращаться. Внутри её разгорался конфликт между разумом и чувствами. Всё новые и новые аргументы рождались в размышлениях Насти:
«Он взрослый, одинокий мужчина. Ему давно уже стоило бы обзавестись семьёй, детьми. Работа… Да. Думаю, именно из-за неё он пока не может этого сделать. Но это непременно должно произойти. Он – замечательный человек, а потому иначе и быть не может. Я не могу, я просто не имею права мешать ему в этом. Возможно, если бы меня не было в его квартире, Давиду тогда не пришлось бы пропадать где-то, по чужим домам и клубам? Он мог бы устраивать свою личную жизнь так, как ему хочется. Не оправдываясь и не изгаляясь передо мною. И это, понятное дело, доставляет ему неудобства. Конечно, оставаться в его квартире дальше я не могу», - твёрдо решила она и понемногу стала привыкать к этой мысли. Да вот только… какой-то червячок сидел глубоко внутри и время от времени давал о себе знать. – «И всё же… что-то держит меня и не даёт уйти. И дело даже не в квартире, не в вещах. С ними я бы без раздумий рассталась, даже не вспомнила, если бы…»
- Настюш, тебе видно, что написано на доске? – вдруг спросила Кира. Она усердно слушала лекцию по физиологии и писала конспект. Настя, впервые за всё время лекции посмотрела на доску. На зелёном, твёрдом полотне белыми латинскими буквами было написано слово. Его не смогли разобрать ни Кира, ни Настя, как не старались.
- Ладно, - махнула рукой Калинина, - Потом спрошу у Григория Петровича, после лекции.
А Настя снова погрузилась в раздумья:
«С самого начала всё было, как в сказке. Появился Давид Георгиевич, забрал меня из Оротукана. Привёз в Москву и окружил заботой. И мне вдруг почему-то показалось, что я ему не безразлична. Но как оказалось – показалось. И сказка закончена».