- Я вот что хотел спросить у тебя.
- Да-да, - оживился Звягинцев.
- Скажи, а у Петровича семья-то есть?
- Была. Жена и двое детишек, - тяжело вздохнул Владимир Иванович. – Жили они, как говориться, не тужили. А тут возьми - и война приключилась. А она, дело известное, жестокая и бессердечная сволочь. Вот и забрала война семью Петровича, а его оставила одного, на всём белом свете.
- А как же это приключилось?
- Да как? Жили они тогда под Черниговом. Когда немцы на Украину пришли, наш Петрович добровольцем в ряды советской армии записался. А семья его к родичам, под Брянск подалась. Да только кто ж тогда знал, что война и туда доберётся. Вот там-то она и настигла семью Чаусовых. Пока он на фронте был, фашисты в селенье пришли, где жена его с сыновьями укрывалась. – Звягинцев замолчал на минутку. Тяжело ему было про это рассказывать. И вроде не его родных этот рассказ касался. Да только, война никого в стороне не оставила. Всех затронула, до всех семей добралась, как не крути. – Спалили их. В один большой сарай согнали жителей того селения и подожгли. Вот и вся история.
- Да-а-а, - выдохнул Давид. – Выходит, выжить Петровичу посчастливилось, а семью потерял.
- Правду говоришь, Давид Георгиевич. Думал человек одно: вот свезло-то! Выжил на войне и целёхонький вернулся. Вроде как пожалела она его. А оказалось, что ударила война по самому больному. Кой чёрт пожалела! - Комок жалости и обиды застрял в горле у Звягинцева. И он замолчал.
Молчал и Давид. Воспоминания военных лет нахлынули и на него самого.
Товарищ майор о войне знал не понаслышке. С самого начала Великой отечественной зачислен он был в 18-й танковый корпус под командованием полковника Кравченко Андрея Григорьевича, впоследствии дважды героя Советского Союза. По иронии судьбы, отец Давида – Георгий Зурабович Шелия служил вместе с Андреем Григорьевичем в далёком 1923 году. На тот момент Кравченко А. Г. был командиром роты второго батальона связи Отдельной Кавказской армии в Тифлисе. Так что, об отваге и офицерской порядочности своего командира Давид знал, что называется, из первых рук.
- Давид Георгиевич, всё никак не спрошу тебя. В каких войсках ты служил на фронте? – вдруг поинтересовался Звягинцев, глядя на своего пассажира в зеркало дальнего вида.
- А ведь и правда. Разговора о войне у нас с тобой не было. Ну слушай. Особого секрета в этом никакого нет.
И Давид начал свой рассказ. Всё ж не в тишине ехать.
- На фронт я попал в августе 41-го. Определили меня в 18-й танковый корпус, под командование полковника Кравченко. Слыхал про такого?
- Это тот Кравченко, который герой Советского Союза?
- Да, именно он.
- А то не знаю! Это имя известное!
- Ну так вот. Мы как могли сдерживали наступление противника. Но, понятное дело, силы были не равными. Особо остро стоял вопрос относительно оружия и техники, - низким, приглушённым голосом говорил Давид. – В первые 2-3 месяца мы несли колоссальные потери. Если бы ты знал, Владимир Иванович, сколько там осталось ребят лежать. Вот закрываю глаза и вижу поле после боя. Всё кровью залитое. А в воздухе только стоны слышны да звон металла боевых машин и пулемётов. Молодые, совсем ещё зелёные солдаты головы сложили там. Они и пожить-то не успели, и полюбить. – Давид вздохнул и продолжил, - Случай мне один навсегда запомнился. Я когда в госпитале лежал, рядом со мной паренька поместили, на соседнюю койку. В бою ранило его сильно. На лице повязка была, глаза полностью закрывала. И на верхней части головы тоже «чепчик» из бинта врач закрепил. Совсем плох был тот паренёк. Всё бредил и одно и тоже имя повторял: Анюта, Анюта. Девушку его любимую так звали. Так вот в бреду всё просил он поцеловать его. Ту самую Анюту просил. Говорил, что тогда ему непременно легче станет, вся боль пройдёт. Сестричка одна за ним ухаживала. Врачом специально к этому бедняге приставлена была. А он одну ночь бредил, другую. Всех измучил. Сжалилась над ним та медсестричка. Поцеловала солдата, будто бы его Анюта. А он как почувствовал. Сам в бреду, а потом и говорит: «Вот и прошло всё. Я же говорил». Медсестричка в слёзы, будто он не к Анюте, а к ней самой обращается. Разревелась и за доктором побежала. А когда они с Пал Палычем вернулись, солдат уже ничего не говорил. Не стало его, - с горечью сказал Давид и опустил глаза.
- Нешто я не знаю ничего о тех потерях, Давид Георгиевич. Я ж и сам на фронте был, повидал разного. Только доброго там и не видел.