- Получается, что самостоятельная она девушка? И о себе самой может позаботиться.
- Выходит, что так. Да только стала я замечать за ней, что больно часто она стала проситься в ночные смены дежурить. Ну, думаю, опять тоска по отцу-то накатила да не отпускает. Я ей говорю: «Нельзя так много работать. Денно и нощно в больнице пропадать молодой девице не дело ведь».
- А она что вам на это ответила?
- Она мне в ответ разревелась. Да так горестно, что сердце у меня сжалось. Я её успокаивать стала. А она слёзы вытерла и говорит: «Боюсь я, Ульяна Ивановна домой ходить. Лёнька Татарин меня всю дорогу стережёт, проходу не даёт. Пристаёт со всякими глупостями. Пуще смерти боюсь я его. Он же бешенный». И дальше рыдает. Насилу успокоила. А сама-то понимаю, что ничем помочь ей не могу. Лёнька – он и правду свирепый такой. Как в голову себе чего втемяшит, так и не выбьешь.
- А кто он вообще такой есть? – нахмурив брови, спросил Давид.
- Да он на нашем горно-обогатительном комбинате в охране работает. Сам по себе он такой здоровый детина. А глаза у него и правду раскосые. Вот потому-то его Татарином и кличут.
- И что ж? Управы на него никакой не найдут, раз он девушек беззащитных пугать вздумал?
- Дык, а кто ж с ним разбираться будет? И за что? Ну приударил за дивчиной. Обычное дело. За такое в тюрьму не сажают. А то, что он ей житья совсем не даёт, так это никого не волнует. Злодеяния в этом и вовсе нет, - вздохнула Ульяна Ивановна.
Несколько минут они оба молчали. Но тишину прервал Голованов. Он заглянул в палату и попросил Ульяну Ивановну помочь ему в операционной, не забыв при этом поинтересоваться у Давида, как тот себя чувствует.
- Спасибо. Уже гораздо лучше.
- Ну и славно, раз так. Поправляйтесь. А вас, Ульяна Ивановна, я жду в операционной.
- Да-да, Виктор Сергеевич, голубчик вы наш, уже бегу, - заторопилась она. – Что-то заболталась я тут. Совсем меру времени потеряла. А у меня столько ещё дел недоделанных. Мне надо бежать.
Когда она уже была у двери, Давид её окликнул:
- Ульяна Ивановна, а как же перевязка?
Она растерянно перевела взгляд на его руку и за голову схватилась.
- Ой! Да что же это я? Проболтала всё время, а самое главное и не сделала!
И снова Ульяна Ивановна бросилась к рукомойнику. А Давид ей и говорит:
- Вас же Виктор Сергеевич в операционной ждёт. Вот и ступайте! А ко мне лучше Настю пришлите. Поговорить мне с ней надо. А заодно и перевязку пусть сделает.
- Да я и сама это уже поняла, товарищ майор, что вам побеседовать есть о чём. Ну да ладно. В её руки я вас доверить могу. – И она развернулась к двери. - Непременно передам Насте. Она к вам скоро заглянет. Выздоравливайте, - улыбнулась Ульяна Ивановна на прощанье и вышла за дверь.
На часах уже было 23:00, но сон никак не мог завлечь Давида в свои сети. Сильный ветер дерзко и заносчиво трепал ветви деревьев, подметая аллеи больничного парка и сгребая опавшие, посохшие листья на земле. Время от времени мелкий, противный дождь то затихал, то начинался с новой силой, стуча по оконным стёклам палаты, в которой лежал майор госбезопасности. Терзаемый воспоминаниями давно минувших дней, он растянулся на больничной кровати и смотрел в потолок.
В памяти то и дело всплывали кадры из прошлого. Военного прошлого. Его боевые товарищи, командиры, героические бои, сражения. И, конечно же, военный госпиталь. Доктор Плетнёв не только спас жизнь Давида. Он дал ему намного больше, точнее, поделился с ним мудростью и жизненным опытом. Наставления Пал Палыча не раз помогали товарищу майору в трудных жизненных ситуациях. Но в этот вечер Давид вспомнил последний разговор с ним:
«Ну что же, дорогой друг! Вот и пришло время прощаться, - говорил Давиду доктор. Он смотрел в глаза своего пациента с заботой и пониманием. – Всё, что я мог сделать для тебя, выполнено. Дальше ты сам должен заботиться о своём здоровье. И помни всегда: самое главное и драгоценное, что есть у человека, это его жизнь. Поэтому, держись за неё крепко-крепко, не выпуская из рук».
Раздался стук в дверь.
- Войдите, не заперто, - оживился Давид, поднявшись и присев на краю кровати. Он ждал Настю и его ожидания оправдались.
Дверь распахнулась и на пороге прорисовался девичий силуэт. Это была она. Девушка осторожно, неуверенно, как показалось Давиду, вошла в палату. Глубокие, словно море, глаза её с неподдельным интересом смотрели на майора. В эту минуту Давид подумал и улыбнулся:
«В этих глазах можно легко утонуть. Хорошо, всё-таки, что я умею плавать».
- Добрый вечер, Давид Георгиевич, - тихо сказала Настя. – Мне нужно сделать вам перевязку. Ульяна Ивановна мне приказала.