- А что же она сама? Не смогла? - улыбнулся Давид. Он-то наверняка знал, почему именно Настя пришла на перевязку. И чем именно была занята старшая медсестра.
- Она в стерилизационной задерживается. – Настя пошла к столу для перевязки стала подготавливать всё необходимое для процедуры.
Давид же встал с кровати. Он подошёл к медсестре и взял из её рук лоток с перевязочным материалом.
- Что вы?! Я сама. Садитесь возле стола.
Она избавила руку Давида от прежней повязки, уже успевшей за день загрязниться, и принялась готовить новую.
А Давид молча смотрел на молоденькую медсестричку. Майор сразу же определил, что Настя была уставшей и подавленной. На силу она держалась на ногах. Но в то же время, работу свою Настенька выполнила исправно и умело. Быстро она наложила новую повязку на рану Давида. Но перевязка – это был всего лишь предлог. Поговорить им нужно было, вот и всё.
А между тем Давид продолжал внимательно всматриваться в её лицо. Но ничего общего с внешностью Пал Палыча он так и не нашёл.
Так и было на самом деле. Внешне Настя была вылитая мать. А вот характер… Характером она пошла в отца. И к медицинским наукам склонность имела. Но многому отец научил её лично. По природе своей Настя была умна, любознательна, любила читать и познавать всё новое. В общении со старшими она была послушной и покладистой, но свою точку зрения всегда могла отстоять и, если надо, заупрямиться для того, чтобы доказать свою правоту. С восьми лет доктор Плетнёв воспитывал дочку сам, без чьей-либо помощи. Он учил Настю быть самостоятельной и осмотрительной, справедливой и рассудительной, видя последствия, всегда искать первопричину и, самое главное, никогда не изменять самой себе.
Но сейчас Давид видел только внешнюю оболочку. А вот что творилось внутри девушки, он мог только догадываться.
- Почему вы на меня так смотрите? – насторожилась Настя. При этом она продолжала свою работу и надёжно закрепила повязку. – Я что-то не так делаю?
- Нет-нет, Настенька, всё в порядке. Продолжайте.
- Да я уже закончила, - развела она руками. – И всё же, что-то не так? Быть может, повязка давит? Я сильно затянула? Вы только скажите мне, не молчите!
И Давид, собравшись с мыслями и духом, выпалил:
- Видишь ли… Я сегодня, волею случая узнал, что был знаком с твоим отцом.
- Вы знали моего папу?! – её и без того огромные глаза стали ещё больше прежнего. – Но откуда?
- Пал Палыч спас мне жизнь на фронте, когда велись бои за Москву. Я был ранен. Потом меня в госпиталь полевой определили. Вот там мы с твоим отцом и познакомились. Другие врачи на мне сразу крест поставили. А Пал Палыч не отказался от тяжело раненного, прооперировал меня, выходил и поставил на ноги. И через пару месяцев я уже снова вернулся на фронт.
А Настя сидела рядом с Давидом и слушала его рассказ. Она ловила каждое слово майора, потому как речь шла о самом близком и дорогом для неё человеке. И слёзы потоком хлынули из глаз девушки.
- Настенька, ты чего? – прервал свой рассказ Давид, увидев наполненные прозрачной влагой глаза перед собой. Он старался успокоить её. Пододвинулся к Насте ещё ближе и обнял за плечи здоровой рукой. Бедняжка подалась вперёд и уткнулась мокрым лицом в его грудь. Через минуту больничная рубашка майора была влажной от слёз. Она всхлипывала и никак не могла успокоиться. Как Давид не старался, у него не получалось прекратить этот поток горестных эмоций.
Наконец, немного собравшись с силами, она сказала:
- Вы простите меня, пожалуйста, за мою слабость и тонкослёзость. - Она вытерла рукой лицо и добавила, - Прошу вас, умоляю, продолжайте!
- Ты уверена? – Давид переживал, что дальнейший рассказ может расстроить её ещё больше.
Настя утвердительно кивнула. Её глаза умоляюще смотрели на Давида, и он продолжил:
- Ну, собственно говоря, и рассказывать больше нечего. Когда война закончилась, я стал разыскивать твоего отца. Узнал, что он уехал к себе на родину - в Воронеж. Но там он тоже надолго задерживаться не стал. И отправился на Урал. Там его след затерялся.
- Да. Так и было. – Настя печально смотрела на свои руки, сложенные в замок. Дальше рассказывать стала она сама. – Осенью 42-го, когда отец был на фронте, мама тяжело заболела и умерла. Мне было всего семь лет. И я осталась одна. Учительница иностранного языка из нашей школы, Ада Брониславовна, из жалости взяла меня к себе. Детей у неё не было, а муж погиб на фронте ещё в 41-м. Я помню, как сидела на крыльце школы. Уже вечерело и шёл дождь. Но домой я не спешила. Да и дома у меня тогда уже почти не было. Пьяные соседи по коммунальной квартире не давали мне житья после маминой смерти. Приюта для сирот в городе больше не было. После боёв разбомбили его фашисты. Вот я и перебивалась, где приходилось. То в школе просилась у дежурной остаться. То в магазине, напротив моего бывшего дома, продавщица тетя Клава разрешала переночевать в подсобке. Ада Брониславовна заприметила мои скитания и говорит: «Поживи-ка ты у меня, пока отец с фронта не вернулся. Хоромы у меня не велики, да в тесноте – не в обиде». Так я у неё три года и прожила. А когда папа вернулся, он забрал меня. Дом наш, как и бо̀льшая половина города, после бомбёжек не уцелел. Да и оставаться там отец не захотел. Вот и уехали мы в Екатеринбург. А пять лет назад сюда перебрались. По работе его в Оротукан отправили. И кто ж тогда знал, что всё так потом обернётся, - она не могла дальше продолжать. Тяжёлые воспоминания душили.