, Настя всё размышляла над тем, для чего она здесь. Что от неё хотят узнать? Ведь не просто же так она очутилась в этом кабинете. А майор, не поднимая даже глаз и продолжая искать какие-то документы, вдруг сказал: - Вы, наверное, Настасья Павловна, мучаетесь сейчас в догадках и вопросах к самой себе: почему вы здесь, и что нам от вас нужно? От первых же слов этого человека Насте стало слегка не по себе. То ли голос его был крайне неприятен, то ли лицо показалось ей ехидным и даже омерзительным. Единственное, чего хотелось вдове подполковника Шелия в данную минуту, так это покинуть поскорее стены КГБ. Пётр Ильич на самом деле не отличался природной привлекательностью и обаянием. Даже обычных качеств порядочного человека в нём было маловато. Невысокий щуплый мужчина на вид сорока пяти - пятидесяти лет с весьма болезненным видом сидел за своим рабочим столом. Заметно сутулившись, он продолжал перебирать бумаги, а маленькие хищные глазки сверлили Настю насквозь. Была ещё одна неприятная особенность у этого человека: узкие шероховатые губы, которые он без конца облизывал, всё время сжимались в злобную ехидную улыбку. - Вы правы, товарищ… - Почасов Пётр Ильич. - Да. Пётр Ильич, - Настя опустила глаза вниз. Свет от лампы бил ей прямо в глаза. – Я надеюсь, вы ответите мне на все эти вопросы? - Настасья Павловна, - засмеялся он и тут же откинулся на спинку стула, сложив свои коротенькие пальчики в замок на груди, - На вопросы в этом кабинете обычно отвечаю не я, а те, кто сидят на вашем месте. – Он посмотрел на Настю в упор, и всё веселье в один миг сошло с его лица. Затем, совершенно серьёзно, он добавил, - Перейдём сразу к делу. Надеюсь, вы не против? Настя одобрительно кивнула головой. После чего Почасов взял со стола какую-то папку, которую, судя по всему, и искал так долго, и развязал её. Пётр Ильич извлёк один документ, за ним другой. И когда Настя приготовилась услышать, зачем она сегодня оказалась здесь, майор сказал: - Я всецело сопереживаю вашему горю. А потому искренне хочу помочь вам и вашей дочери. И вот какая штука! Казалось бы, говорил он с участием, даже где-то с сочувствием. Вот только все слова этого человека были для Насти, как осколки стекла: кололи они больно и сути в них не разглядеть. - Вряд ли вы сможете помочь нам, Пётр Ильич. Давида Георгиевича уже не вернуть. А в другом… - Она пожала плечами и опустила голову. - В этом смысле вы, конечно, правы. Но! – Он встал из-за стола. Всё также сутулясь, Почасов подошёл к Насте сзади и… положил обе свои руки ей на плечи. Она от неожиданности вскочила со стула и отшатнулась в сторону. - Вы сейчас на что намекаете? – грозно спросила Настя. Почасов посмотрел на её руки, которые в ту же минуту сжались в кулаки, и засмеялся: - Нет-нет, что вы! Настасья Павловна, вы меня неправильно поняли. Ничего такого я и в мыслях не имел. Просто хотел утешить вас и показать, что мы с вами не враги. Совсем другую помощь я хотел вам предложить. Садитесь. Пётр Ильич указал ей на стул, а сам вернулся за свой рабочий стол и продолжил: - Комитет принял решение о возвращении в свою вотчину квартиры, дачи, служебного автомобиля и прочих привилегий, которыми пользовался ныне покойный подполковник Шелия. – Почасов сделал паузу. Он внимательно следил за Настей, точнее, за её реакцией. - Все привилегии моему мужу дало государство, за его заслуги, за верную службу, - твёрдо ответила Настя, подняв при этом гордо голову, повыше. – И ваш комитет не в праве… Но Почасов не дал ей договорить. В ярости от услышанного и от того, что могло быть произнесено в его кабинете, он ударил кулаком по столу и громко заявил: - Наш комитет, Настасья Павловна, и есть государство! Мы представляем интересы нашей Родины и стоим на страже её порядка. А что касательно верной службы товарища Шелия Давида Георгиевича, - Почасов снова открыл папку, что лежала перед ним же и извлёк из неё ещё один документ, - Совсем недавно нам стало известно, что ваш муж был неким образом причастен к политическому заговору, который вовремя удалось пресечь. - Заговор? – недоумевающе переспросила Настя. – О чём вы говорите? Какой заговор? Мой муж верой и правдой служил отечеству! Сколько я его знала. Для него даже семья была на втором месте. И вы говорите заговор?! Видя, что Настя из более-менее спокойного состояния постепенно переходит в истерическое, Почасов плеснул в стакан воду и поставил его перед допрашиваемой. Она жадно сделала несколько глотков и, вернув стакан обратно на стол, вытерла губы тыльной стороной своей ладони. - Успокойтесь, Настасья Павловна. Истерикой делу не поможете. Вы же умная женщина, доктор, в институте преподаёте… - И что с того!? - Пётр Ильич приподнялся и, уперевшись руками в стол, завис над ней. - Есть неоспоримые факты измены вашего мужа долгу и Родине. И все они находятся здесь. – Он положил правую ладонь на папку. – Его встречи, разговоры. Всё записано. - Чего вы от меня хотите? – тихо, немного безразлично спросила Настя, не веря ни единому слову майора. - Очень правильный вопрос, Настасья Павловна! – Он перешёл на деловой тон, - Разобраться мы хотим. До конца разобраться. Чтобы вы помогли нам в этом, а заодно, и самой себе. - Он подошёл к ней поближе и, сев напротив на крышку стола, сложил перед собой руки в замок. - Нам нужны документы. Все документы вашего покойного мужа. А главное, - он нагнулся к Насте и многозначительно добавил, - Ваш детальный и подробный отчёт о том, что говорил вам подполковник Шелия о работе и коллегах. Кто бывал у вас дома? И ещё нам очень нужны подробности расследования смерти Андрея Одинцова, которое тайком вёл ваш муж. - Расследование? – растерянно посмотрела она на майора. – Нооо… Мне ничего не известно о расследовании Давида. О работе он со мной никогда не говорил. А что касается смерти Андрея, муж действительно хотел разобраться во всём лично, но не успел. Настя до конца не понимала, о чём просит её следователь. И совсем скоро эти самые просьбы переросли в угрозы. Почасов недовольно покачал головой и встал со стола. Медленно и осторожно, словно крадучись, прошёлся он по кабинету. - Настасья Павловна, мне кажется, что вы совершенно неверно представляете себе своё теперешнее положение и дальнейшее существование. И я попробую вам всё прояснить для самой себя. – Он остановился у окна и, приоткрыв слегка форточку, закурил папиросу. – К вам уже приходили на прошлой неделе люди из исполнительного комитета. Они передали вам ордер. И совсем скоро вместе с детьми вы очутитесь на улице. Ваша дочь и сын Одинцова… Он ведь теперь живёт с вами? Не так ли? - Вы очень хорошо осведомлены. И что же? – сказала Настя сквозь зубы, не скрывая свою неприязнь. - Так вот, гражданка Шелия, подумайте об их будущем, и о своём тоже. И потом, на вашей работе в институте рано или поздно тоже станет известно о тайной, подрывной деятельности вашего мужа. Начнутся проблемы. – Он бросил хитрый взгляд в сторону Насти и потушил папиросу. Вернувшись за свой рабочий стол, Почасов продолжил, - Но, сотрудничая с нами, вы можете на этот счёт даже не беспокоиться. Квартиру вам с детьми подыщем хорошую. Конечно, не такие хоромы, как прежние. Но всё же. Своя крыша над головой. И по чужим углам вам мыкаться не придётся. Тем более, на сколько мне известно, родственников у вас в Москве нет. Да и на работе любые кривотолки пресечём, чтобы вас ни один язык достать не смог. - Это, конечно же, хорошо, - наконец, сказала Настя, - Но я на самом деле ничем вам помочь не могу, товарищ Почасов… Пётр Ильич, - с расстановкой произнесла она его имя. – Давид никогда не пускал меня в свой кабинет. Только в его присутствии. Он говорил, что это не от недоверия, а для защиты. Моей же защиты. Она тяжело вздохнула. Обречённо опустив голову, Настя молчала, давая понять майору, что говорить дальше на данную тему она не будет. Осенний промозглый и дождливый вечер, беседа в столь мрачном и угнетающем месте – всё это её утомило. Но майор Почасов так просто не сдавался. - То есть, Настасья Павловна, тусклые перспективы, которые я обрисовал без нашего вмешательства, вас вполне устраивают? - Вполне. Клеветать на моего покойного мужа я не стану. Ни за какие блага. Они мне и моим детям потом поперёк горла станут. Мне действительно ничего не известно. А придумывать и обманывать вас я не стану. Это низко и подло. – Настя гордо подняла голову и добавила, - Светлую память и имя моего мужа я порочить не стану. - Эх, Настасья Павловна! Я ведь помочь хотел, по-хорошему с вами. А вы? Взаимности между нами, как я погляжу, не будет. Но мы и так до правды докопаемся. А что касается светлого имени… Так при жизни о нём тоже думать надо. И не якшаться с различными преступниками и предателями Родины. – В ту же секунду он подался вперёд. На лице Почасова проступила зловещая улыбка, глаза сверкнули льдинками. Он сказал, - Только тогда, моя милая, вы пойдёте под суд, как соучастница, а потом и под трибунал. Лично похлопочу. Я тебе это обещаю, если не станешь более сговорчива и не согласишься работать на нас. - Я что-то не припомню, чтобы мы перешли с вами «на ты»! – с возмущением и злостью проговорила Настя. Лицо её стало темнее тучи, и тут же осенила догадка. – Постойте-ка! Это вы меня что? Вербуете? - Я тебе нормальный расклад предлагаю. Мы ведь «закрыть» тебя всегда успеем. - И закрыть успеете, и до правды докопаетесь. Зачем тогда со мной возитесь? Для чего я вам? - А время ты наше сэкономишь. Время, как говорится, одно и