с гвоздями не путайте! – не на шутку разошлась Ирина. Судя по всему, настроена она была крайне враждебно по отношению к Насте и, во что бы то не стало стремилась выдворить её из института. – И вообще, о какой трудной жизненной ситуации вы говорите? После гибели мужа Анастасия Павловна почти сразу, не прошло и двух месяцев, стала крутить «шуры-муры» с новым преподавателем на кафедре хирургии. - Илья и Настя - бывшие одногруппники и мои лучшие студенты! – снова перебил её Лев Борисович. – Товарищи они. А их дружба, судя по всему, кому-то жить мешает! - Да какая там дружба!? Уж сколько раз я в преподавательскую попасть не могла из-за такой вот дружбы. - Я, кстати, тоже стала замечать, что новый преподаватель… Ушаков, кажется, его фамилия. Так вот он действительно зачастил к нам. И каждый раз в преподавательскую заглядывает. А что там дальше, - развела руками пожилая преподаватель Степанова Надежда Афанасьевна, - Этого я уж не знаю. - Зато я знаю! И скажу я вам, коллеги, дальше так продолжаться не может! – Ирина заметно повеселела. Мнения аудитории на счёт Насти разделились. Но теперь большинство было на её стороне. – Надо что-то решать! Мне стыдно и боязно за репутацию нашей кафедры, нашего института. В конце концов, я боюсь за будущее наших студентов. В чьи руки мы вверяем их, товарищи?! На несколько минут в аудитории воцарилась тишина. Присутствующие переваривали всё услышанное, пытаясь сформулировать для себя наиболее правильное решение. Когда публика была готова к последнему, решительному удару, а Ирина Сергеевна почувствовала это интуитивно, по настроению аудитории, ведь не зря она была одним из лучших лекторов института, Семёнова сказала: - Товарищи, по моему глубочайшему убеждению, Анастасия Павловна Шелия не может, не имеет права вести преподавательскую деятельность в стенах нашей любимой Alma mater. А что касается дружбы, Лев Борисович, - она посмотрела на профессора и продолжила, - Долг каждого советского гражданина – блюсти интересы страны и народа. А те, кто попрали эти самые интересы и используют их только себе во благо, не заслуживают быть нашими коллегами и зваться друзьями. - Нда-а-а, товарищи, - вздохнул Владимир Васильевич. Говорить сегодня ему было как никогда трудно. За Настей он не замечал ничего дурного. Но поводов не доверять Ирине Сергеевне, которая работала на кафедре более пятнадцати лет и заслужила отличную репутацию, у него тоже не было. – Надо не забывать о том, что в первую очередь мы должны заботиться о чистоплотности и сознательности не только наших студентов, но и коллег. Они – это мы. Уважают их, уважают и нас. - Так-то оно так, Владимир Васильевич. Но позвольте вас спросить, - Лев Борисович встал на ноги и прошёлся по аудитории, будто бы проводит семинар, а не на педсовете заседает, - Раз уж разговор принял такой поворот, на каком же это основании вы собираетесь увольнять Анастасию Павловну? Какова будет основная, главная причина такого действия? Владимир Васильевич задумался над словами старшего товарища. А Лев Борисович продолжал: - Мы с вами, товарищи, не просто педагоги. Мы – врачи! Мы не можем руководствоваться предположениями и догадками, досужими пересудами, когда в наших руках судьба человека, его жизнь и будущее. Именно потому-то лично я не вижу никаких оснований выгонять из нашего института Анастасию Павловну Шелия. После выступления «защиты» слово перешло на сторону обвинения. И в этот раз выступила Надежда Афанасьевна, дама весьма строгая, старых нравов и закалки. - И всё же, Лев Борисович, при всём уважении к вам, мне лично видится не лицеприятная картина. Преподаватель нашей кафедры ведёт себя совсем не так, как подобает советскому педагогу. И пускай доказательств у нас тому прямых нет, но не доверять словам Ирины Сергеевны мы тоже не можем. Резона наговаривать на гражданку Шелия у неё нет. Подруги всё-таки. Я убеждена, коллеги, дыма без огня не бывает. Спекулятивный и аморальный образ жизни не должен служить подобающим примером для будущих докторов. Я за увольнение! – и она подняла вверх правую руку. Тот же жест проделали и некоторые другие коллеги Надежды Афанасьевны. Но были на заседании и те, кто был на стороне Льва Борисовича и не сильно верил россказням Ирины Сергеевны. Последнее слово оставалось за заведующим. Владимир Васильевич тяжело вздохнул и поднялся со своего стула. Ещё раз обведя всех взглядом, он сказал следующее: - Анастасию Павловну от преподавания отстранить. Увольнять не станем, пока. Пусть занимается диссертацией. А потом посмотрим. Если за это время она проявит себя неподобающим образом, - он посмотрел на Ирину Сергеевну, будто все его слова были обращены только в её адрес, - Будет замечена в тёмных делах, тогда и попрощаемся с нею. А вы, Ирина Сергеевна, присматривайте за коллегой. И чуть что, докладывайте. Только с доказательствами, пожалуйста. Чтобы было что предъявить, так сказать. После этих слов заседание кафедры было окончено. Аудитория, в которой ещё пять минут назад кипели нешуточные срасти, быстро опустела. Все торопились домой, на вечерние посиделки в кругу семьи. И только Ирина Сергеевна не до конца была удовлетворена итогом педсовета. Вся полемика, которая разгорелась здесь её стараниями, так и не привела к увольнению соперницы. Настя осталась работать на кафедре и портить ей жизнь дальше. Хотя, конечно, репутацию она подруге подмочила. Да и новые неприятности навесила на Настю. «Ну ничего-ничего, я присмотрю, - думала она про себя, собирая вещи, - И доказательства найдутся. Всё равно тебе не работать здесь. Вот только… А что, если Илья стал работать в институте тоже ради неё? Так нет! На кафедру он пришёл ещё тогда, когда она была мужней женой. Это теперь подвернулась возможность к ней в койку залезть. Ну ладно! Погоди-ка, Настенька. Вот уйдёшь ты из института – и реже видеться вы будете, голубки́. Меньше поводов для встреч у вас будет. А там, как говорится, с глаз долой - из сердца вон!» Ирина настолько погрузилась в свои размышления, что даже не заметила, как опустела аудитория. В помещении остались только она и… Лев Борисович. Предполагая, что в сию минуту может состояться неприятный разговор, Ирина спешно засобиралась. - Что заторопилась, милочка? - с нескрываемым призрением проговорил Павлуцкий, - Испортила хорошему человеку жизнь и спешишь убраться с места преступления? - Можете не стараться. Ваши реплики до меня не долетают и даже не касаются, - высокомерно бросила в его сторону Ирина. – Вы всегда вне коллектива. Против здравого смысла. - Так это потому, моя дорогая, что у меня есть своё личное мнение. И чужое мне не навяжешь, как бы не старалась. Я жизнь прожил. Мне без собственного мнения никак нельзя. И на сторону подлецов и лицемеров я становиться не стану. Стыдно. Я после этого сам себя уважать перестану. А тебе вот что скажу, - он подошёл поближе, - В жизни есть такой закон – «бумеранг» называется. Так вот, всё зло и клевету, что ты сегодня обрушила на бедную девочку, они непременно и против тебя обратятся. Ты уж мне поверь. Я точно это знаю. - Угрожаете, Лев Борисович? – надменно улыбаясь, спросила Ирина Сергеевна. Но Павлуцкий покачал головой и спокойненько так сказал: - Нет, предупреждаю только. Будь готова. Потом он лишь усмехнулся и ушёл прочь. А Ирина осталась стоять посреди аудитории. Слова профессора шрапнелью застряли в ней. И неприятный холодок прокатился по спине.