ра кровь в венах застыла. «Связывают по рукам и ногам. И до детей добрались. Хотят показать, что полностью контролируют меня и мою семью. Или ещё чего удумали?» - Откуда такая забота? - Ну как же? Разговор нам с вами предстоит долгий. Возможно даже напряжённый. А оставить детей без присмотра мы тоже не можем. Ведь в нашей стране всё лучшее - детям, как завещал вождь всех народов. – Почасов кивнул головой в левую сторону, где за его плечами на стене висел портрет Владимира Ильича Ленина. - О чём вы хотели поговорить, товарищ майор? Я же вам в первый раз всё рассказал, при первом допросе. - Я бы не стал называть ту нашу с вами встречу допросом. Допросы в нашем заведении проходят несколько в другой манере. И вам о ней знать я не советую. Вы, товарищ Великий, дипломат. Вам нашу страну представлять на международной арене приходится. И отстаивать её интересы тоже. Так вот я о чём хочу вас спросить: разве может такой человек, как вы, без сомнения чистоплотный во всех отношениях, и в первую очередь к вопросам чести, покрывать, пусть уже и погибшего, но всё же врага народа? - Это вы Давида Георгиевича врагом народа называете? Моего лучшего друга? Подполковника и кавалера орденов «Отечественной войны» и «Ленина»? – Пётр не заметно для самого себя повысил тон. Но Почасов быстро привёл его в чувства. - За его заслуги государство его щедро наградило при жизни, не зная о его же тёмных делах, скрываемых от глаз руководства. - То, что вы пытаетесь повесить на моего покойного друга, чистая фикция, пустышка. У вас на это нет ни доказательств, ни морального права. - Доказательства у нас имеются, и показаний сколько угодно. И сотрудники подполковника Шелия, и товарищи по службе уже дали показания, что покойный якшался с преступными элементами, ворами и бандитами. Был в их среде, как свой. - Что за бред?! - Бред? А как вы тогда объясните тот факт, товарищ Великий, что в 1953 году, во Владимирском централе при поддержке преступной верхушки, тогда ещё майор госбезопасности Шелия подавил назревающий мятеж и войну между двумя преступными лагерями? - Давид был человеком! С большой буквы! К его мнению прислушивались и товарищи по службе, и преступники. Он имел авторитет во многих кругах. В том числе и в преступном мире. Если это надо было для дела, то он безо всяких сомнений и страха шёл к ним на переговоры и решал вопрос, ставя во главу всеобщее благо, а потом уже мораль и чистоплотность! - Пётр разошёлся не на шутку. Даже ладони его машинально сжались в кулаки. По внешнему виду его было видно, что ещё немного и совладать с собой он не сможет. - И часто он обращался за помощью к уголовникам? - Ещё раз повторюсь, что с преступным миром у Давида не было ничего общего. Но если того требовало дело, каким путём будет достигнут результат подполковника Шелия интересовало в последнюю очередь. Главное, чтобы он был достигнут. - А вы говорили прежде, чистоплотным во всех отношениях был ваш товарищ. Выходит, не во всех, - вздохнул Почасов. – Пётр Алексеевич, давайте договоримся с вами следующим образом: вот всё, о чём мы с вами беседовали сейчас оформим в письменном виде, кратенько и по существу. А вы подпишите, что с ваших слов записано верно. - Лжесвидетельствовать мне предлагаете? Против своих принципов идти? - Почему же лжесвидетельствовать? Ни в коем случае! Я, как чекист в прошлом, сам никогда до этого не опущусь, да и вам - офицеру и дипломату не позволю этого сделать. Вы только посмотрите сюда, - и майор выдвинул ящик своего рабочего стола. В нём на специальном магнитофоне вращались две большие коричневые бабины с тоненькой плёнкой. – Видите, до чего техника дошла? Не нужны уже в кабинете посторонние люди, разговор в письменном виде записывать не надо. Вот она, наша с вами беседа, здесь. – Он с напускной осторожностью приложил ладонь к магнитофону. – А отмотав наш разговор немного назад, напомню вам, что вы сами, лично засвидетельствовали о том, что подполковник Шелия обращался за помощью к преступным элементам. По мере своей надобности, разумеется. - Я под всем этим подписываться не стану. Почасов нажал на синюю кнопочку, и запись прекратилась. Бабины с плёнкой в ту же секунду перестали вращаться. - Ах не будешь?! – закричал Почасов, - Ну тогда со своей блистательной карьерой дипломата можешь попрощаться. И добро пожаловать на одну скамью с вдовой покойного Шелия, за соучастие в подрывной деятельности подполковника против Советского государства! – Немного успокоившись и сбавив обороты, Пётр Ильич продолжил, - Да, и о командировке в Чехословакию тоже можешь забыть. Навсегда! Пётр чувствовал себя полностью раздавленным. Он понимал, что угодил в капкан. И теперь надо было принимать решение. Одно единственное правильное решение: оставаться сидеть в этом капкане, или сделать себе самому больно, предать память своего лучшего друга, но тем самым спасти себя и семью. «Если останусь, жить спокойно ни мне, ни Кире, ни даже детям они не дадут. Предам Давида, сам себе этого никогда не прощу. Но… каким образом семья относится к моим принципам? Арестуют меня, посадят, расстреляют, обвинив в соучастии, родным разве от этого легче будет? Что скажет отец, когда узнает о моём аресте и о том, в чём я обвиняюсь? Третий инфаркт для него может стать последним. - Пётр тяжело вздохнул и опустил голову. Почасов же видел, что внутри допрашиваемого происходит серьёзная борьба. Баталия даже. Потому он и не торопил Великого с ответом. Дал время поразмыслить. - А Кира? Она уже давно спит и видит, как отправится со мной, пусть и не в далёкую, но заграницу. Европа всё равно. Наверное, пришло время подумать не только о себе». - У меня есть последнее условие. - Товарищ Великий! Вы не находите, что сейчас ваше положение не совсем удачное и диктовать свои условия вы, мягко говоря, не можете. - И всё же, без него я ничего подписывать не стану, - стоял на своём Пётр. - Ну что ж, раз вы так категоричны, готов вас выслушать. - Настю, вдову Давида, не трогайте. Она никогда не касалась дел мужа. Да и сам Давид не допускал никого из семьи к своей работе. - Следствие решит, кто до чего касался. - Не трогай её, майор. Это моя последняя просьба, - прохрипел Пётр. Почасов же усмехнулся. Казалось, он получал колоссальнейшее удовольствие о того, как «ломал» людей на допросах. Как некогда несгибаемые офицеры от макушки до кончиков пальцев, попадая в его низменные, хитроумные, жалкие ловушки, прогибались. Но ему было невдомёк, что вовсе они и не ломались. А опять же, благородно и бескорыстно, приносили в жертву себя и свои собственные идеалы. Многие после его допросов заканчивали жизнь самоубийством, не в состоянии дальше жить с той грязью, которую брали на себя. Но Петру Ильичу уже было не до этих, как он сам говорил «душевных порывов». Главное – он достигал того, чего хотел. - Ну о чём разговор! Слово чести!