Одним апрельским вечерком Настя возвращалась домой с кладбища. В этот раз она дольше обычного просидела у могилы Давида. Давненько она не выбиралась мужа навестить. Да и после зимы прибрать на могилке надо было, о своём, о наболевшем помолчать. Вечерело. Городские сумерки стали густеть, и в воздухе появился приятный аромат весеннего цвета. «Надо же, - подумала про себя Настя и остановилась у залитой нежно-розовым саваном мелких цветочков абрикосы, - Сады зацвели. А я только сейчас, сию минуту это заметила». Она стояла под душистой абрикосой и вспоминала тот милый садик, под окнами их прежнего дома на Старом Арбате. «Наверное там очень красиво. Вот бы сейчас очутиться в том саду». Настя усмехнулась самой себе и головой покачала. Оглянувшись по сторонам, она сообразила, что находится в двух кварталах от Серебряного переулка. «А что, если… Да нет. Поздно уже. В кои-то веки выходной выдался. Да и так, на кладбище долго пробыла. Нет. Возвращаться надо». Сердце её защемило от одного только воспоминания о милом садике. Не удержалась Настя. Повернула в бок и заторопилась к Серебряному переулочку. Казалось, что каждый камушек, каждое деревце такие милые её сердцу и родные ждали возвращения Насти. Ничего не поменялось в саду. Всё, как и прежде было на своих местах: лавочки, маленькая песочница с каруселью и качелями, вишня, что так ажурно цвела под их старым окном. Она присела на скамью. «Как давно это было. И, в тоже самое время, так недавно. Сколько времени прошло? Полгода. А столько всего случилось. Хорошего? Плохого ли? Да, пожалуй, плохого было гораздо больше. А здесь… здесь мы жили, как в раю». В голове стали мелькать картинки из прошлого. Хотя нет, скорее, из прошлой жизни Насти. Всё её существование теперь было «после». А «до»… «До» она жила. На улице уже совсем потемнело. Вот и уличный фонарь зажегся. Яркой белой вспышкой в глазах поздоровался он с Настей, привлекая к себе всё её внимание. И вот перед ней предстала следующая картина: в лучах искусственного белого света красовалась живая вишня, одетая в пышное цветочное платье, со стелящимся шифоновым шлейфом из надломленных веток. Мальчишки из соседнего дома! Не иначе, как они нарушили покой этой прелестницы и нанесли ущерб. А фонарь, будто истинный джентльмен охранял покой своей «возлюбленной» ночью. Сколько помнила Настя, эти «двое» - низенькая вишня и уличный фонарь, живое и искусственное, цветущая по весне и расцветающий только ночью… Они были неразлучны. Как ей эта картина напоминала жизнь. Пары влюблённых, они ведь такие разные. Но говорят, противоположности притягиваются. И чем больше таких противоположностей, тем крепче союз. Так и здесь: под искусственным тёплым светом, которым согревал уличный фонарь свою любимую, кружилась вишенка-красавица, в белоснежном пышном убранстве. Точно невеста! Настя подняла голову вверх. В окне, разделяющем бывший кабинет Давида и улицу, мелькали чьи-то тени. Новые хозяева квартиры подполковника Шелия уже, судя по всему, успели обжиться в бывшем доме Насти. Перед глазами её на мгновение появился уютный кабинет мужа, с изумрудно-зелёными стенами и шоколадного оттенка мебелью. В нём всегда пахло старинными книгами и свежезаваренным кофе. За этой картинкой, почти сразу в её воображении появилась фреска. «Как жаль, что её нельзя было забрать с собой. Её, этот садик, кабинет Давида. Да много чего ещё. А стол из гостиной, всегда накрытый ажурной скатертью и с любовью засервированный тётей Шурой. За ним всегда собирались самые близкие люди. А запах! Как жаль, что нельзя было забрать с собой запах этого дома. Там всегда пахло заботой и любовью. Как жаль, что всё это нельзя было забрать с собой». - Чудесный вечер сегодня выдался. Не находите? Эта фраза вытащила Настю из раздумий и воспоминаний. Она повернула голову вправо и увидела перед собой пожилого мужчину лет семидесяти. Первое, на что обратила внимание Настя, были огромные очки с толстыми круглыми стёклами и роговой оправой. За ними не было видно глаз мужчины. Но ей почему-то казалось, что они непременно должны быть добрыми. Уж очень приятной была улыбка незнакомого пожилого джентльмена и голос… Его голос был настолько располагающ к беседе, что Настя и сама не заметила, как вовлеклась в разговор. - Вы позволите, я присяду? Не беспокойтесь, я вас своим присутствием не озадачу. Вот посижу малость и домой отправлюсь. Собачку вышел выгулять. Да так она меня умаяла. Сил больше нет ходить за ним по следу. - Конечно, садитесь. Лавка вон какая большая. Места всем на ней хватит. Насте он казался довольно разговорчивым человеком. Да старик этого и не скрывал. - А это, - она указала рукой на поводок, который её собеседник положил рядом, - Вещь вашего любимца? - Его-о-о! – довольно протянул тот. Сразу было понятно, что в своём питомце старик души не чает. – Вот шельмец! Опять убежал от меня куда-то, негодник. Чапа! Чапа! – стал он звать пса. – Нагуляется где-то, а потом возвращается. Чумазый весь. Приходится каждый раз отмывать его от уличной пыли и грязи. Молодой ещё, несмышлёный. - Чапа-а? – растерянно повторила Настя и посмотрела на старика. Что-то такое же знакомое она уже когда-то слышала и тут же воскликнула, - Сан Саныч, это вы? - Да вроде я. А мы что, с вами прежде уже знакомились? - Да! Одиннадцать лет назад мы с вами вот здесь, на этой лавочке и познакомились. Я – Настя! Помните меня? Она искренне обрадовалась старому знакомому, который в этот момент силился вспомнить, когда и при каких обстоятельствах они виделись с этой девушкой прежде. Но пожилой мужчина только улыбнулся рассеяно и пожал плечами. - Вы простите, старика, милая. Но не припомнить мне… - Я – Настя, - протянула она ему руку. Указавши на окно, в котором до сих пор горел свет, она добавила, - Когда-то я жила здесь. А с вами мы в тот первый раз, когда только познакомились, беседовали о сущности дружбы. - Возможно-возможно! – обрадовался Лосинский и тут же засмеялся, - Вполне! Вы простите старика. Нашёл свободные уши. - Ну что вы! – Настя взяла его руку, - Вы тогда произвели на меня неизгладимое впечатление. Я частенько после того дня вспоминала наш с вами разговор. Но куда вы пропали? Все десять лет я прожила в этом доме, гуляла во дворе, но вас больше не видела. Сан Саныч печально улыбнулся. - Да и не могли вы меня видеть эти годы, милая моя. Отбыл я, без малого, на десять лет в места не столь отдалённые, но чуждые мне по разумению и духу. Хотя, справедливости ради скажу, что компания в тех застенках подобралась достойная: были философы, вроде меня, писатели, политики. А с одним историком, Петром Юрьевичем, мы делили один угол на двоих. Да что там угол! Хлеба краюху – и ту поровну! - Мне правда очень жаль, - покачала головой Настя, только представив себе этого сгорбленного, худощавого, с подорванным здоровьем старика в тюрьме. Аж в сердце защемило. – За что же это они вас? - За инакомыслие. Философия, идущая в разрез идеологии, нынче не в почёте. А моего товарища Петра Юрьевича – за то, что он преподавал историю такой, какая она есть, а не рассказывал студентом переписанные факты. – Он зашёлся хриплым кашлем. – Здоровье на том «курорте» не прибавилось. Ну да это всё в прошлом. Там ему и место. Как у вас судьба сложилась? - Хорошо всё у меня сложилось после того нашего разговора. Я замуж вышла. Десять лет в раю прожила, как у Христа за пазухой. Муж у меня был такой… Аж дыхание замирает, как вспомню. – Настя опустила глаза и тяжело вздохнула. – Дочка у нас родилась. Потом сын появился. Всё у меня было. И теперь тоже есть. Вот только мужа больше нет. - Умер стало быть? - Погиб. Осенью на машине разбился. - Не горюй детка. Жизнь, она всё на свои места расставит. Меня ведь тоже после лагерей уже никто не ждал. Жена умерла. Чапа мой, прежний, затосковал. Соседи, которые его к себе забрали, похоронили пса через месяц рядом с Анфисой Павловной, чтобы ей и там, голубушке, без меня пока не одиноко было. Даст Бог, свидимся когда-нибудь. Ну а пока, - в этот момент к Сан Санычу подбежал новый, совсем ещё молодой Чапа. И надо сказать, внешне он был вылитый прежний. - Мне все вокруг говорили, что со временем легче станет. Что время – оно лечит. Вот только не слабеет боль, ни на грамм легче не становится. - Время, милая моя, навешивает на нас новые проблемы. Но вот только старые никуда не забирает. Время – не лекарство от горя, но средство обратить своё внимание в другу