ы, что всё в округе заглушило на пару минут. Но потом… Как-то всё на удивление быстро перегорело. Бензин в канистрах из багажника сделал своё дело. Я, особо не мешкая, спустился вниз. Потом перетащил обугленное тело Татарина на водительское сиденье и надел на его руку свои часы. Жалко их, конечно. Руку Леонида я умышленно положил в не успевший ещё утихнуть огонь, чтобы часы оплавились для достоверности. Я ведь знал, что по каким-нибудь вещам меня должны опознать. И непременно должны были все поверить, что погиб подполковник Шелия, а никто-то другой. - В том числе и я, - с обидой сказала Настя и опустила глаза. - Ты прости меня, что так пришлось жестоко поступить с тобой, с Никитой. - А также с Тихоном, тётей Шурой, Великими и всеми остальными, кто любит тебя, Давид. Ты же мог предупредить меня! Это же так жестоко было с твоей стороны убедить меня в том, что ты погиб. - Да пойми ты! – закричал Давид. Но тут же вспомнил, что ночь на дворе, понизил тон и продолжил уже намного тише, - Предупреди я тебя, то в тот же день, когда на кладбище рядом с могилой Одинцова выросли два холмика, появился бы и третий. И вот тогда ты бы не зря приходила на кладбище. И оплакивать действительно было кого. Но даже не это самое страшное во всей истории. – Он сел рядом и, потом взяв в свои руки ладошку Насти, сказал, - За вас я боялся больше всего. И самый лучший, самый правильный способ, чтобы вы остались живы и невредимы, был как раз такой. Да, жестокий! Да, крайний! Но это единственный. - Почему ты раньше за нами не приехал? - Они бы арестовали всех. И меня, и вас. Там ведь я всё равно, даже после собственной смерти был бы Давидом Шелия. - А здесь? - Здесь? – Давид в упор посмотрел на Настю, - Теперь я – Даниэл Чинати. Когда я выдвинулся в Грузию, то в Ростове нашёл одного умельца. Он мне помог сделать новые документы. - Настоящие? Давид усмехнулся: - Такие настоящие, что даже сам паспортный стол не отличил их от тех, которые лично выдаёт гражданам. Связи с криминальным миром, где трудятся евреи с золотыми руками и сильным желанием разбогатеть, помогли мне. - А как же Давид? Стало быть… - Нет больше подполковника Давида Георгиевича Шелия. Нет. И я этому рад. Я устал, Настя. Служить сначала тем, потом – этим. Я не могу так быстро менять свои взгляды, свою веру, свои убеждения, себя самого, в конце концов! Теперь я хочу жить так, как хочу я. Но не так, как хотят они. - И как такое может быть? – не успокаивалась она. – Не было человека, и вот вдруг появился? - Когда я выпрыгнул из машины, то сломал ключицу, руку, рёбра. Я до сих пор не понимаю, откуда нашёл в себе силы и перетащил того громилу Татарина на водительское сиденье. Состояние глубочайшего шока, наверное, помогло. Так вот, после того, как «наградил» его своими часами посмертно, я подался прочь залечивать раны. Первое время, месяц или больше, я жил у одного товарища под Москвой. В одном полку мы с ним столицу обороняли на фронте. А после этого уже подался в Грузию. К родне. Здесь уже давно ждали приезда Давида Шелия. А к ним вернулся без вести пропавший Даниэл Чинати. - Ну, ладно семья. А как же соседи, окружение? Донесут же! И потом, обязательно спросят: где пропадал? - Уже, - усмехнулся Давид. - Что уже? - Уже вызывали, допрашивали. Да знают они всё! – махнул рукой Давид. – Приходили, забирали, допрашивали. Месяц в камере держали. Да только доказать ничего не смогли. Даниэл Чинати нигде не привлекался, ни в чём не замечен. А то, кто я есть на самом деле они доказать не могут. Вот и отпустили. За отсутствием состава преступления, как говорится. - Зачем же ты объявился тогда? - А как прикажешь дальше жить? Прятаться? Я пробовал месяц у товарища в Подмосковье прятаться. А потом понял, что не смогу так жизнь прожить. Что зря тогда из машины выпрыгивал. - Всё равно, не понимаю. Как они, с их мертвецкой хваткой могли тебя отпустить? - А может быть они и не отпустили меня вовсе. Просто выжидают и шумихи побоялись. Новая власть в крови запачкаться не хочет. Полковник Дадиани, когда меня отпускал подошёл поближе, закурил и говорит: «Ты думаешь, мы не знаем, кто ты такой? Знаем, прекрасно. Но пока приказ не поступил из Москвы, трогать не велено. А как что удумаешь, как только в голове мысль какая мелькнёт, берегись. Семья не поможет». Стало быть, не забывают, присматривают. И в сказку мою, что был ранен, отсиживался у партизан и только вернулся им приходится верить. Пока верить. - А я думала, что ты скрываешься ото всех. Потому и не приехал нас встречать. - Я догадывался, как ты можешь отреагировать на моё, так сказать, воскрешение. А при детях падать в обморок я тебе не мог позволить. Пусть даже и по такому поводу. - Давид, - она обняла его и нежно поцеловала. – Я больше не вернусь обратно в Москву. - А тебя никто и не отпустит. - Да? – усмехнулась она и совсем тихо, шепотом спросила, - И что мы здесь будем делать? Где жить? - Пока в этом доме поживём. Потом и своё подворье разобьём, с виноградником. - Виноградником? – улыбка не сходила с её лица. - Конечно. Помнишь, я рассказывал тебе, чем хочу заниматься? Так вот, будем жить здесь, делать вино. И обо всём станем забывать, как о страшном сне. Кстати, это вино, которое мы с тобой пьём… Ты спрашивала, откуда оно. - И откуда же? - Я его сделал. Вот этими руками. В нём – будущее нашей семьи. – Он обнял Настю. Она положила свою голову на колени Давида и ловила каждое слово мужа. - Думаешь, нам позволят? - Что именно? - Жить здесь, своей семьёй? - Не знаю. Но Давид Шелия погиб. А если захотят разобраться, то им придётся устранить совершенно невинного человека. - Даниэл Чинати, - повторила Настя и усмехнулась. - Ты чего? - Боюсь, я буду долго привыкать к этому имени. Давид ничего не стал ей говорить на это. Только прижал к себе, поближе, чтобы больше не отпускать.