- Но она не родственник мне! А работник. И ест она, как и Тихон, на кухне. – Вот теперь Давид перешёл на крик. Упорство, с которым Настя отстаивала свою точку зрения его разозлило. - Таково правило этого дома! Нравится тебе это или нет, а смириться придётся.
- В таком случае, Давид Георгиевич, - Настя встала из-за стола. Повесив на спинку стула накрахмаленную салфетку, она бросила в сторону Давида следующее, - С завтрашнего дня я буду есть тоже на кухне, вместе с тётей Шурой и Тихоном. Я ведь тоже не кровный родственник вам.
- Как угодно! – отрезал Давид.
После его слов Настя развернулась и убежала к себе в комнату.
«Вот и нарушен привычный уклад, - подумал про себя майор. Сложив руки в замок, он положил на них голову и закрыл глаза. – И недели не прошло, а уже правила свои устанавливает. Женщины».
Он встал из-за стола и подошёл к высокому серванту. В одном из узеньких ящичков, что выдвигались при необходимости, хранилась пачка папирос. Дежурная, судя по всему. Давид достал из неё одну пахучую трубочку, туго набитую табаком, и закурил. В распахнутую форточку полетел белёсый дымок.
«Опять затянуло. После Магадана закурил. – Давид сделала пару затяжек. - За тётю Шуру она заступается, за Тихона. Ишь ты! И не побоялась, что разозлюсь. Что на улицу за дерзость выгоню. Характер! Плетнёвский! Судя по всему, это у них семейное. Пал Палыч тоже всегда за правду болел. Заступница!» - усмехнулся он самому себе и потушил папиросу.
- Ладно, - выдохнул майор, - Надо идти мириться.
- Не заперто, - ответила Настя на стук.
Давид отворил дверь. В комнате царил порядок и полумрак. Свет от ночника едва справлялся. Его тепла и энергии хватало только для освещения угла, в котором сидела Настя, склонившись над вышивкой. На белом полотне её стараниями, стежок за стежком расцветали маки.
- Похожи на те цветы, что у тебя на платье, - заметил он.
- Да. Только эти – красные.
- Я как раз хотел сказать, что мне очень понравился твой наряд. Откуда у тебя это платье?
- Тётя Шура внучку попросила. Та принесла.
- Настя, я тебе вот что хотел сказать. – Давид взял второй стул и, подставив его к столу, сел рядом. - Я закоренелый холостяк, привык жить так, как… Как привык. Мне тяжело перестраиваться на другой лад.
Она молчала и продолжала вышивать. Давид и так, и эдак пытался вывести её на разговор, но Настя даже не смотрела в его сторону. В конце концов, он опять вспылил:
- Ну чего ты хочешь? Чтобы я завтра Александру Фёдоровну с Тихоном с собой за столом усадил? А потом что прикажешь делать?
Настя опустила руки на колени и посмотрела на майора. Взгляд её глаз обезоружил Давида. Она поняла, что теперь непременно должна что-то ему ответить:
- Вы поймите, Давид Георгиевич, я в чужой монастырь со своим уставом лезть не хочу. Но мне не понятно одно: вы же со всеми общаетесь равно. И с теми, кто выше вас по статусу, и ниже. А дома, с самыми близкими к вам людьми держитесь строго, сдержано. Будто и не люди они, а так, мебель, которая вам в услугу.
Давид тяжело вздохнул и сказал:
- Не права ты. И Тихона, и Александру Фёдоровну я очень люблю и ценю. Они действительно самые близкие мне люди в Москве. Да, может быть, я на самом деле немного сдержан. Но это от того…
Майор запнулся. Всё дело в том, что он и сам не знал ответа. А вот Настя, в силу своей девичей натуры и смелости, рискнула предположить:
- От того, что вы боитесь кого-то к себе близко подпускать?
- С чего ты это взяла?
- Ну-у-у, с того и взяла. В кабинет вы в свой никого не пускаете, в одиночестве всегда едите. Да вам-то и поговорить по душам, я уверена, что не с кем… дома…
Она ещё хотела что-то сказать, но не стала. Видела, что после её слов Давид совсем поник.
- А знаешь… Может, ты права. – Не поднимая головы, он встал со стула и направился к двери. Так, стоя спиной к Насте, Давид сказал, - Не знаю, поймёшь ли. Но все, кто мне дорог, могут быть в безопасности только на расстоянии от меня. Чем дальше, тем лучше.
И вышел.
Тихо, крадущимися шагами, Настя вышла в коридор. Свет по-прежнему горел в зале. Заглянув в комнату, она увидела следующую картину: Давид сидел на полу, под окном, а у его ног стояла хрустальная пепельница. Причудливой формы была эта вещица. Будто капля воды огромных размеров разбилась о землю и застыла навсегда. В правой руке Давида дымилась очередная папироса. Настя подошла к нему и села напротив.
Майор сделал затяжку, потом другую и, не отрывая взгляд от пепельницы, сказал:
- Интересно как получается.
- Что именно? – тихо спросила Настя.
- Луч света. Кажется, он застрял в этой капле хрусталя. Навечно. – Он поднял пепельницу и посмотрел на неё под другим углом. – Хотя на самом деле, он просто играет. Перетекает из одной части в другую. Я в детстве любил играть с водой и светом, пускать солнечных зайчиков. - Давид потушил папиросу и продолжил, - А вот то, что тебе платье за внучками приходится донашивать – это не дело. В ближайшие выходные поедем, подыщем тебе что-нибудь модное.