– Сделай что-нибудь, Корбьер! И как можно быстрей, – распорядился Жакар, подталкивая Лукаса к кровати.
– Ничем не могу помочь.
Он не прибавил ни «сир», ни «мой король», ни «ваше величество». Жакар – не король, а ноль и не заслуживал простой вежливости.
– Почему?
– Глава Гильдии врачей лишил меня лицензии. Пригласите кого-нибудь другого, мне лечить запрещено.
– Я лишу тебя права дышать, если ты сейчас же его не спасешь!
– Без лицензии не имею права.
Жакар задохнулся от гнева. Он сам приказал лишить Лукаса лицензии, как только надел корону.
– Королевским указом возвращаю тебе лицензию ради оказания первой помощи этому пациенту. Начинай!
– Только глава Гильдии врачей может отдать такое распоряжение.
– У меня под рукой нет Рикара, ограничимся распоряжением короля.
Лукас отлично знал, что каждая потерянная минута вела к фатальному исходу, и не собирался сдаваться.
– По закону мне нужно письменное свидетельство об отмене приказа о лишении меня лицензии. Иначе мне грозит тюрьма.
– Ты рискуешь еще больше, не повинуясь королю, Корбьер! Потому что я собственноручно отменю тебя самого, вздернув на виселице. Вперед!
– Как только получу письменное разрешение.
Рука Жакара по привычке искала Стикса. Нужно его погладить и успокоиться. Ни чернил, ни бумаги, ни секунды лишней! Жакар отодрал лоскут от простыни, обмакнул указательный палец в кровь Малаке и, воспользовавшись спиной Лукаса вместо стола, написал: «Корбьер – личный врач дель Пуэнте Саеза по приказу короля». На это ушло немало времени: кровь на пальце мгновенно высыхала, а ткань ее впитывала. Наконец-то! Король помахал лоскутом перед носом Лукаса.
– Доволен?
– И вот еще что, сир. Новый закон гласит, что корона больше не платит врачам. Лечение оплачивает каждый пациент из собственного кармана. Взгляните на него, мне кажется, он не расположен платить.
– Какой гарантии ты ждешь?
Лукас указал на корону с темно-красным гранатом. Жакар, вздохнув, снял ее и сунул под мышку.
– Черт меня подери, если ты не получишь достойного вознаграждения! – пообещал он. – Теперь все?
– Теперь все. Отлично, – сказал Лукас и приложил два пальца к горлу пациента.
Малаке был мертв.
Все это время гости в Тронной зале томились от страха и тревоги. До того измучились, что непритворно обрадовались Жакару, хотя тот едва переводил дух от ярости и разочарования.
– ВСЕ ПО ДОМАМ! – рявкнул король во всю глотку и плюхнулся на трон.
Жакар не хотел, чтобы Эма узнала об избавлении от прежнего хозяина, поэтому прошипел ей в лицо:
– Марш в каморку! Прием переносится!
Эма с большим трудом поднялась на ноги. Мушкетер на свой страх и риск поддержал ее, а потом пошел рядом, не торопя и не прикасаясь к ней. Даже он признал очевидное: рабыня номер двести шестьдесят восемь, со связанными руками, обритой головой, едва одетая, обладала большим чувством собственного достоинства, чем псих с короной на голове. На этот раз никто не отводил взгляда. Каждый видел в Эме воплощение своей души. Если бы им хватило храбрости, они бы тоже проявили лучшие свои качества и уподобились ей. Глядя на несгибаемую женщину, многие поклялись: «Краеугольный Камень больше не позволит себя топтать!»
14
Смерть Малаке расшевелила жителей острова, будто камень упал в стоячую воду. Круги медленно расходились от столицы к провинциям. Для Манфреда убийство гостя стало первым преступлением и подвигом. Он испытывал одновременно угрызения совести и небывалое чувство облегчения. Лаванда откровенно гордилась собой, а Лисандр, по своему обыкновению, вообще ничего не ощущал. Сумерка не могла осознать, что совершила. Эма стала легендой, и теперь ее повсюду называли «Дама жезлов».
На долю Жакара выпало лишь всеобщее презрение. Жилка под глазом билась сутки напролет. Король поклялся уничтожить двести шестьдесят восьмую и похоронить Малаке рядом с Тибо, чтобы все запомнили: эти двое имели на Эму равные права. Герцог Инферналь предостерегал монарха: народ его проклянет и немедленно выкопает работорговца. Жакар его не послушал, сделал по-своему и выставил у могилы стражу. Но жилку под глазом одним святотатством не успокоишь. Жакар мечтал, чтобы неведомого убийцу бросили к его ногам, чтобы Стикс рвал мерзавца клыками. Сейчас. Немедленно.
Валерьянка, открытое окно, неведомо откуда взявшийся ключ не разоблачили преступника. Ланселот клялся, что ему просто-напросто повелели: «Эскорт отправлять не нужно, отбой». Слуга, что передал распоряжение, свято верил, что оно исходило от Бенуа. Бенуа все отрицал и бился в истерике. Оба клялись жизнью своей матери. Слово слуги против слова мажордома. Слугу отпустили, следствие зашло в тупик. Единственная верная улика – хищная птица, которая испачкала герцога кровью и улетела. Единственный сокольничий – Лисандр, ничтожнейший из подданных короля, неведомо почему попавший в милость к Тибо. Других обвиняемых не нашли, поэтому Жакар приговорил Сумерку к смертной казни и приказал Лисандру стать ее палачом. Приговор он подписал ночью, народ собрали на казнь ранним утром.