Несколько долгих мгновений Роберт не знал, что сказать. Более всего его душила ярость: на то, что она принесла ему известия, которые обязаны были сообщить Эндрю Бойд и другие его вассалы, на то, что она сочла себя вправе сделать это, и на себя — за то, что не знал о страданиях своих людей.
— Я здесь по приказу отца, — стиснув зубы, сухо ответил он. — Но я намерен вернуться в Каррик, как только исполню порученное мне здесь дело. Я знаю сэра Генри Перси. Я лично поговорю с ним.
— Поговоришь с ним? — Казалось, морщины на лице Эффрейг стали еще глубже. — Когда я услышала о твоем союзе с англичанами и их королем в начале войны, то сперва не поверила. Твой отец, да. Но ты? Твой дед выплакал бы глаза от стыда, доживи он до этих дней.
Роберт прищурился, чувствуя, что гнев грозит вот-вот вырваться наружу.
— Ты забываешь, что мой дед служил и Эдуарду, и Генриху. Так что я — не первый Брюс, который состоит на службе у короля-англичанина.
— Он мог служить им, но только не во вред своему королевству. Он никогда не сделал бы этого, если бы требовалось причинить зло его людям! — Она вперила в него дрожащий костлявый палец. — А ты и твой отец забросили свои земли! Вот уже более трех лет люди Каррика вынуждены обходиться без своего лорда.
Собака, уловив враждебные нотки в тоне хозяйки, глухо заворчала.
Роберт стоял на месте, возвышаясь над Эффрейг, и в ноздрях его завяз запах гниющей, прелой земли, исходящий от нее. Накидка старухи была заляпана грязью.
— Как ты смеешь разговаривать со мной таким образом? Ты ничего не знаешь о моей жизни!
Старуху не напугала ни угроза в его голосе, ни меч в его руках.
— Зато я знаю, что ты поворотился спиной к тому славному наследству, которое было тебе завещано. Это я знаю точно.
Роберт открыл было рот, но потом молча шагнул в сторону, не желая более выслушивать ее гневные и справедливые упреки.
— А как же трон твоего народа, увезенный в чужеземной повозке? — окликнула она его, и голос старой колдуньи прозвучал хрипло, как воронье карканье. — Как насчет того холма, что отныне опустел?
Роберт обернулся, раздираемый стыдом и страхом, думая, что ей известно о том, что и он принимал участие в краже.
— Многие века короли Шотландии появлялись в Скоуне. Неужели более не будет ни одного, кто встал бы на холме Мут-Хилл, слушая, как из глубины веков звучат голоса его предков? Наше королевство потеряло свою душу, Роберт.
Он более не видел и следа обвинений в ее лице, одну только печаль. Она никак не могла знать о том, что он наделал. Догадывайся она об этом, то прокляла бы землю, на которой он стоял. Какая-то часть его души пожалела о том, что это не так.
— Вот уже более полувека твоя семья имеет право претендовать на трон. Не понимаю, почему ты не борешься за него, как хотел того твой дед. Или почему ты служишь человеку, который отнял у тебя это право?
И вдруг на Роберта снизошло озарение. С необычайной яркостью он вспомнил тот день, когда дед сказал ему, что он станет рыцарем, день, когда его отцу пришлось отречься от графства Каррик. Он видел в Лохмабене Эффрейг, разговаривавшую со старым лордом. Тогда она со странной нежностью коснулась его лица. Как он мог забыть об этом?
— Так это была ты? Это ты посоветовала деду передать право на трон мне?
Губы старой колдуньи сжались в тонкую линию.
— Как же глупа я была! Мне уже тогда следовало понять, что ты весь пошел в своего отца.
Роберт покраснел до корней волос.
— Убирайся. Тебе нет никакого дела до меня или моей семьи. Больше нет.
Когда он решительно зашагал обратно через лес, сердито отводя от лица ветки, ее голос хриплым эхом толкнул его в спину.
— Разумеется, я уйду. Потому что здесь более нет надежды.
Мальчик ухватился за поросшие мхом камни парапета и перевалился через стену, задыхаясь от напряжения. Позади него на ветру трепетал флаг его отца. Он принялся вглядываться сквозь бойницы, щуря голубые глаза от солнечных зайчиков, отражавшихся от поверхности небольшого озера, лежавшего под самыми стенами замка. Из зеленых глубин леса, плотным кольцом обступившего крепость, медленно выдвигалась небольшая армия. Люди и кони двигались стройными рядами, и солнце ослепительно сверкало на кончиках шлемов и остриях копий. Взгляд мальчика впился в штандарт, двигавшийся впереди войска. На белом поле рдел алый шеврон.