Мать твою…
Меня почти разорвало, будто оглушило. От вкуса, запаха, жара.
Я подцепил белье, рванул нетерпеливо, и оно последовало за рубашкой, куда-то мне за спину, а я вернулся к прерванному занятию, подхватив Катарин под бедра, раздвигая ее ноги коленом.
Она не стеснялась, не смущалась, не пробовала прикрыться или спрятаться от моего взгляда, только губы закусывала, только металась на кровати, раздирая ногтями простынь, пока я ласкал ее лоно, пил ее, наслаждался ею.
- Алистер!
Такой сладкий, протяжный крик. Такой долгий, длинный, шершавый. Но мне все еще недостаточно.
Я нашел сладкую горошину и ударил по ней языком, потом еще раз и еще, упиваясь стонами и всхлипами, чувствуя, как напряжена, как звенит каждая мышца в изящном, но таком сильном теле.
А еще через вдох Рин начала подаваться мне навстречу, снова запустила пальцы мне в волосы, пытаясь направить, задать ритм.
- Нет, Рин, - улыбнулся я, оторвавшись на миг. – Еще рано.
- Ал…
Она снова недоговорила, потому что моя Основная легко перехватила тонкие запястья и прижала их к изголовью. Катарин дернулась сильнее, всхлипнула громче и протяжнее. Недовольно, разочарованно, почти зло.
А я замедлил движения, добавил к языку пальцы, не сводя взгляда с раскрасневшегося, покрытого испариной лица. Катарин выгибалась, ерзала нетерпеливо, стонала, вздрагивала всем телом. Очень отзывчивая, невероятно чувствительная.
Тени, как она хороша, как совершенна, каждым движением и вздохом. Как невероятно вкусно и горячо она стонет. Как непередаваемо соблазнительно вздымается и опускается ее грудь, как маняще блестит кожа, переливается в лучах солнца.
У меня дрожали руки, собственная одежда пропиталась потом, звенело и гудело все внутри, голод по ней отравлял кровь жидкой ртутью, было нечем дышать, было больно смотреть, но я не мог оторваться. Даже проклятые боги не смогли бы сейчас ничего изменить.
Я снова ускорил движения, опять прикусил сосредоточение ее желания и тут же ввел второй палец так глубоко, как только мог.
И она наконец-то закричала. Громко, сладко, на выдохе, прогнувшись в спине, откинув голову назад. И я смотрел на то, как Катарин кончает, и не мог оторваться, наслаждался каждым мгновением, вдохом, движением. Даже тем, как дрожали ресницы, даже тем, как клыки впивались в нижнюю губу, сходящим с ума на шее пульсом, напряженными мышцами рук.
А стоило первой и единственной капле крови из прокушенной губы скатиться на подбородок, стоило одновременно с этим Катарин опуститься на кровать, я убрал тень, рванулся к ней с рычанием, слизал кровь, набросился на губы. Я больше не мог ждать, больше не мог терпеть. Я хотел оказаться внутри нее.
Сейчас же, немедленно.
Вкус крови Рин разодрал меня в клочья, вытащил все дикое и алчное во мне. Я терзал ее губы, кусал, лизал, втягивал в рот и дурел все больше и больше.
Мало. Мне было мало.
И Катарин рванула мою рубашку, брюки, впилась ногтями в спину, обхватила ногами.
- Невозможный, ненормальный… - прохрипела, отрываясь на миг от моих губ. А потом перевернулась, оказываясь сверху. – Моя очередь, кот, – сладко, порочно улыбнулась Равен, облизываясь.
Боги, за такую улыбку можно было отправиться за грань и вернуться, можно было отдать душу Кадизу в вечное услужение, можно было снова воскреснуть и еще раз сдохнуть сразу после.
Сердце грохнуло в горле и застыло, гудела в голове кровь. Я стиснул челюсти до хруста, стараясь удержаться, вернуть хоть каплю самообладания.
Наивный дурак.
Рин прошлась ногтями вдоль моего тела, от плеч до паха. Членом я чувствовал влагу и ее жар. Сжимал зубы, стискивал руки в кулаки до побелевших костяшек, глушил яростное рычание, чтобы не испугать, пока она вычерчивала проклятья, руны древнего наречия языком и пальцами на моем теле, пока целовала и кусала почти так же, как и я еще несколько лучей назад.
Мучение. Наслаждение.
Ее волосы струились по мне змеями, руки, губы, язык убивали. Скользящие движения вверх-вниз на моих бедрах растягивали агонию.
А потом она коснулась члена рукой, просто провела пальцем вдоль головки, размазывая влагу, и я сорвался. Перекатился, подхватил ноги Рин и ворвался внутрь. Одним движением. Резким и грубым, просто потому что не мог по-другому.
В ушах зазвенело, казалось, что я задыхаюсь.
- Ал… - вскрикнула Рин. И это вскрик был громче предыдущего, сменился стоном, всхлипом, снова перешел в стон, и через вдох, когда я вышел и снова ворвался в нее, опять перерос в крик.
Я вколачивался и вбивался в нее. Снова и снова. Не мог остановиться, не мог даже вдохнуть.