– Наши охотники? – потребовал от него Тагор. – Кто это, Имперские Кулаки или Легио Кустодес?
Лунный Волк отрицательно покачал головой.
– Я не знаю, кто они такие, – ответил Севериан, оглядываясь на площадь по ту сторону двери, – но они вооружены, и они определённо неимперцы.
XVIII
Мрачный Империум / Битва в Вороньем Дворе
Здесь было всё: каждый из восстановленных отголосков сути, все до единого горькие озарения и сбивчивые речи полчищ безумцев. Они бурлили в шепчущих камнях, охватывая водоворотом всю башню, как запертое в ловушку электричество, которое, если не перенаправить его побыстрее в землю, сожжёт того глупца, который пробудил его к существованию.
Эвандр Григора балансировал на грани истощения. Он был измождён, из его тела ушли вся его крепость и энергия, он не ел и не спал вот уже несколько дней. Его одержимость желанием разгадать, что же на самом деле появлялось в этой башне, привела его на тот рубеж, что разделяет рвение и помешательство. Воздух наполняло невероятное количество текстов в тактильном шрифте, которые удерживались на весу затопившей комнату энергией Имматериума, напоминая стоп-кадр взрыва в библиотеке.
Здесь были его книги, его свитки и его записи – всё, что он собрал по Системе. Буквы мерцали, словно бы вытисненные сверкающим золотом. Свет, которым сочились стены, уходил в застывший буран страниц, и каждое слово, начиная выцветать в воздух, сначала поднималось с листа, а затем улетучивалось в эфир.
Когда очередная фраза исчезала, Григора впитывал её значение и включал его в своё понимание Последков. Он знал, что вокруг него уходит в небытиё величайший труд его жизни, но считал это незначительной ценой за разгадку смысла, который вился вокруг него, но никак не давался ему в руки.
Решётка над его головой пульсировала сиянием, но то был свет, который не освещал и который не грел кожу. Он был вратами в ужасные виде́ния города телепатов, которые были сохранены, осушены и анатомированы, как доселе неизвестная форма жизни, попавшая в руки препаратора. Работая прилежно и методично, криптэстезики Григора вычистили худшую составляющую кошмаров, но их суть... о, их самая сердцевина... её он сохранил здесь. Она была упрятана в таких запутанных аллегориях, косвенных метафорах и невразумительной символике, что лишь человек, столь же искушённый в Системе, как и Григора, смог бы понять, чем она является на самом деле.
Вот этои было тем, что знал Кай Зулэйн, тем секретом, что он нёс в себе и который лишь он мог постичь. Вот этои было тем, что Сарашина сочла настолько важным, что не смогла доверить никому другому. Ничто, обладающее подобной мощью, не смогло бы пронестись через Шепчущую Башню, не оставив ушиба. И если знать, как и где искать, то можно было воссоздать то, что нанесло этот удар.
Как судебный хирургеон идентифицирует орудие убийства по нанесённым жертве повреждениям, так и Эвандр Григора складывал один к одному миллиарды фрагментов той информации, которую спрятали в уме величайшего неудачника башни.
Кусочки соединялись в целое, но так медленно...
Он уже увидел дразнящие намёки... образы слов, фразы ,которые не говорили ему ничего, но от которых веяло обещанием жестокого мрака далёкого будущего...
Эпоха войн в беспросветном тысячелетии...
Великий Пожиратель...
Отступничество...
Кровь Мучеников...
Чудовище Поднимает Голову...
Кровавые Приливы...
Конец Времён...
И как фон всему этому, он слышал заунывный топот марширующих ног. Армии шли на войну сквозь нескончаемую череду убийств и разрушений, которая могла прекратиться лишь с исчезновением мироздания. Эти войска никогда не сдадутся, ни за что не простят, и единственным, что заставит их сложить оружие, будет погибель, которая унесёт их в смертный час самой войны.
Кай предвидел конец Империума? Прозрел окончательную победу Хоруса Луперкаля? Григора так не считал, поскольку на тех словах и образах лежали бремя веков и пыль истории, которые могли накопиться лишь за тысячелетия. И хотя он увидел их совсем мельком, они оставили его в состоянии небывалого ужаса, похожего на тот, что испытывает человек, который пойман в порождённом собственным разумом кошмаре и знает, что он никогда не сможет проснуться.
"До правды докопаешься – назад уже не зароешь". Он очень любил цитировать этот афоризм в своих поучениях, но сейчас... О, как бы ему хотелось, чтобы было иначе...
Каждый фрагмент нёс в себе ужас войны и разрухи, застоя и гибели. Записи Григора, тая вокруг него, порождали неудержимый и неотвратимый поток, снабжающий его разум новыми крохами информации. Он вливался в него всё быстрее, каждый разгаданный кусочек головоломки добавлял фрагмент к другой, более масштабной картине, пока то, что обрушится на Терру вследствие безрассудного вторжения Магнуса, не начало проявляться во всей своей полноте.
Оно вырастало из световых узоров, будто чёрный колосс, в котором слились воедино судьба и кошмар. Григора пытался охватить разумом проходящее перед его глазами, но оно было слишком масштабным, монументальным и устрашающим, чтобы вместиться в хрупкий череп одного смертного человека.
Григора закричал от зрелища мрачной планеты, которую переполняли чёрно-серые букашки, занятые нескончаемым каторжным трудом в сумрачных ульях и подземных гнездилищах бедности и страданий. Это был мир, где ничего не менялось, не развивалось, и в нём не создавалось ничего стоящего. И при всём при том, здесь это не считалось кошмарным, наоборот, его рассматривали как победу, как существование, которое надлежит прославлять и объявлять великолепным.
Григора не мог представить, как эти букашки выдерживают такую страшную действительность, не подозревая о счастье, которое могли бы обрести, не понимая всей непереносимости ужаса их повседневной жизни. Но букашки не просто существовали в таком застое – они активно сражались за его сохранение. Этот мир истекал бесчисленными армиями, призванными отбросить захватчиков и чужаков, но вместо того, чтобы выковать себе новую судьбу на захваченных ими планетах, они по доброй воле воссоздавали на них беспросветный ад своей родины.
Григора знал, что это был за мир, и точно также понимал, что эти букашкибыли никакими не букашками.
Система заполняла комнату. Всё, что прошло через шепчущие камни и сознания мёртвых и умирающих, хлестало внутрь потоком, нарастающим в геометрической прогрессии. Григора не сумел выдержать его полного объёма и рухнул на колени, когда огонь истины, поглотивший его книги, испепелил последнюю из них и хлынул в его разум.
"Заберите это! – закричал он. – Умоляю, заберите это обратно! Я не хочу этого, я никогда не хотел это увидеть..."
Сознание Григора затопило виде́ние Красного Зала и его павших ангелов, раскрывая перед ним всю свою ужасающую правду, и он рухнул на четвереньки. Он увидел всё, что видела Сарашина: сошедшиеся клинки, предложение и жертву, благородство и злодейство. Он воспринял всё это в мгновение ока, которое длилось целую бесконечность.
А над всем этим возвышался исполин, сидящий на чудовищном троне из золота, этом кошмарном устройстве, воздвигнутом безумцами и садистами. Его ссохшаяся плоть уже давно была мертва, это был живой труп, составленный из метастазного скелета и нескончаемых страданий. Из исполина струился невидимый свет, а мука в его глазах была самой праведной болью в мире, потому что она переносилась добровольно и без единого слова жалобы.
"О нет... – прошептал Григора, когда начала рваться последняя истёршаяся нить, на которой ещё держался его рассудок. – Не Вы, умоляю, только не Вы..."