– Как думаешь, Маркус мог что-то слышать из нашего разговора? – спросила Юта тихо, наклонившись к уху Макса.
– Чёрт его знает, сколько он здесь сидит. Я, вообще, не видел, в какой момент он подошел, – ответил Макс.
Оба они смерили его подозрительными взглядами и следом за Мари отправились к столу для грязной посуды.
26 сентября. Утро в полицейском участке.
Толпа митингующих расступалась перед офицером полиции, образовывая коридор свободы, будто море перед Моисеем. Офицер считал это коридором уважения к власти в его лице. Мол, он ведет это расследование, пропадая круглосуточно в здании управления и собирая воедино бестолковые протоколы допросов бестолковых свидетелей бестолковыми следователями. Всё это мероприятие, в целом, тоже было бестолковым, поскольку результатов было ровно столько же, сколько и неделю назад. Ноль, потихоньку уходящий в минус.
Но офицер ошибался.
Митингующие именовали это коридором презрения к бездействию следственных органов, которые до сих пор не вышли на след пресловутых подростков. Ослепленные горем, они не хотели видеть сколько сил прикладывает к расследованию этого страшного дела всё управление. Ясный ум затуманила боль. В такой утере человеку не нужно ни правосудие, ни месть, ни-че-го. Только бы проснуться и осознать, что всё это было ночным кошмаром.
От внезапного болезненного удара в затылок офицер полиции обернулся в сторону толпы, смотревшей на него одинаково осуждающим взглядом. Он не был ранен или обижен. Помимо удивления сейчас он не испытал никаких чувств.
Вперед выступила женщина лет сорока. Вся её фигура выражала крайнюю степень решимости и готовности вступить в неравную схватку с лицом закона. Крепко зажав в руках камень, она молча смотрела в глаза офицеру. Он смотрел на неё, ожидая требований.
– Дочери – близнецы. И муж. Теперь скажите мне в лицо, что вы делаете ВСЁ возможное, чтобы отыскать подозреваемых, – потребовала она, не повышая голоса.
Он думал не дольше секунды.
– Пройдемте в мой кабинет.
Развернувшись спиной к людям, он открыл дверь и, не глядя на окружающих, пошел вперед. Позади, в такт его шагам, звучали тяжелые шаги убитой горем женщины. В молчании они дошли до кабинета, и офицер трижды повернул ключ в замочной скважине. Жестом приглашая её пройти, он вошел следом и закрыл дверь на щеколду изнутри.
– Чтобы никто не помешал, – ответил он на её немой вопрос и, бросив портфель на подоконник, сел в свое высокое кресло.
Сложив руки в замок прямо перед собой, он кивнул ей в сторону стульев. Неловко переступив с ноги на ногу, она всё же осторожно присела на самый край, неестественно выпрямив спину.
– Я слушаю вас, – кивнул офицер и чуть наклонил голову влево, давая понять, что сейчас перед ней находится человек, а не лицо закона.
– Мы пишем жалобу президенту. Текст почти готов. Осталось только собрать подписи, – объявила она с вызовом, но тут же снова опустила голову и поникла.
– Хорошо, меня снимут с этого дела. Вы же этого добиваетесь?
– Нет, – покачала она головой. – Я просто хочу, чтобы вы работали.
– Я пришел сюда к восьми утра. А ушел в начале четвертого утра. На работе нахожусь двадцать часов в сутки. Вы считаете, что я мало работаю?
– Не мало. Безрезультатно.
– Откуда вы знаете?
Женщина замялась, но ответила.
– Ребята ваши курить вчера выходили. И люди услышали их разговор.
– Понял, – кивнул офицер. – Следователей и их бездарных помощников уволим. Я уйду по собственному. Дальше что?
– Сюда посадят толковых.
– Знаете, я хочу вам сказать, что кого бы сюда не посадили, они найдут в точности то же самое. Ничего. Потому что на месте аварии затоптаны все следы. Рельсы раскурочены поездом настолько, что эксперты так и не смогли дать стопроцентного ответа, были ли они испорчены кем-то нарочно, либо просто случился угон рельса из-за движения насыпи. Возможно, что сейчас вы возненавидите меня еще больше… Но я не уверен, что подростки, которых видела уйма свидетелей, испортили рельсы. Существовали ли эти подростки, вообще. Если бы вы слышали, насколько расходятся показания свидетелей, вы бы тоже в этом засомневались.
– Я не пытаюсь найти виновных любой ценой. Но не приведи случай оказаться вам на моем месте.
– У меня дома дочь. Ей пятнадцать лет. И она – самое дорогое, что есть у меня. Я готов разорвать в клочья каждого, кто причинит ей хоть малейший вред. Но это жизнь. И в ней случаются не только взлеты, но и болезненные падения. И, к сожалению, мне это неподвластно. Иногда я хочу запереть её в комнате, чтобы знать наверняка, что с ней ничего не случится. Я прекрасно вас понимаю. Если бы я вдруг остался без неё, наверное, я вел бы себя точно так же. Как офицер полиции, я призываю вас быть благоразумной. Как отец, я хочу просить Бога, чтобы он дал вам сил пережить всё то, что сейчас произошло с вами.