– Мы обговорим всё за пятнадцать минут, – хмуро ответил Макс.
Он собрал всех в антикафе, чтобы рассказать, как справился с заданием Нильс. Их душа компании взял себя в руки и блестяще отыграл роль прямо перед всем классом, декламируя стихи классика у доски. Держа руки в карманах свободных джинсов, в которых он заранее припрятал стограммовую ёмкость с водой, нервничал и притопывал ногой в такт самому себе. Крышку Нильс предусмотрительно оставил открытой, чтобы в удобный момент вытащить руку из кармана и опрокинуть бутылёк. Он зачитал стихотворение почти до конца, запинаясь на каждой строке и возвращаясь к началу. Макс, не отрываясь, сверлил его взглядом, беззвучно нашептывая себе под нос: «Давай, братан, ты сможешь. Давай». Нильс не смотрел никому в глаза, сконцентрировавшись на своих белоснежных сникерах. Он сегодня пришел в свободной форме одежды, иначе на брюках никто не обратил бы внимания на мокрое пятно. Его бы попросту никто не заметил. Макс ничего не объяснял другу с утра, просто кинул в чат сообщение: «Сегодня будет первый раунд Игр от Инсинуатора. Братан, приходи в светлых джинсах. Всем остальным – удачи!»
Нильс выполнил его короткое распоряжение беспрекословно, и это его человеческое качество подкупало Макса больше всего в их дружбе. Он мог просить Нильса о чем угодно, зная, что тот выполнит любую его просьбу, не задавая лишних вопросов. В этом заключался смысл. Они не лезли друг в другу в душу, не выспрашивали подробности и не топтались по больному. Порой достаточно лишь осознания того, что ты не одинок. Что если твоя жизнь вдруг полетит под плинтус, рядом будет тот, кто молча протянет тебе руку и не прочитает воспитательной лекции.
Нильс приступил к последнему четверостишию, когда Максу вдруг на секунду показалось, что он не сможет этого сделать. Инсинуатор начал с самого сложного задания, с которым их компании справиться будет не под силу. Макс опустил голову вниз и в растерянности почесал лоб в тщетных поисках вариантов разрешения этой ситуации без позора для Нильса, как вдруг позади него раздался смешок. Второй. Третий.
– Нильсон обоссался! – закричали две девчонки с задней парты, никогда не разлучающиеся, будто пара близнецов.
Макс поднял голову и посмотрел на друга. По его штанине растекалась мокрая лужа, окрашивая джинсовую ткань в тёмно-синий цвет. Вокруг грохотал всеобщий смех, заставляя Нильса доиграть свою роль до конца. Он стоял, нахмурившись, и угрюмо смотрел в пол. Его привычная улыбка, которую он никогда не снимал со своего лица, если в окружении был кто-то помимо близких друзей, сползла, открыв ранимую душу, в которую сейчас с удовольствием плевал весь класс, обнажая свой звериный оскал. Белоснежные волосы упали на лицо, полностью закрыв от всех его глаза. Никто не пытался заметить очевидного, что это всего лишь недурно разыгранный спектакль. Все верили в то, что видели, не пытаясь заглянуть глубже. Утопая в гоготе одноклассников, проглатывая их обидные слова и новые прозвища, Нильс не двигался с места, с лихвой отхватывая свою порцию унижения.
– Ну, ты и урод! – едва различил свой собственный возглас во всеобщем гомоне Макс. – Фу, пацаны, у него же недержание!
Время остановилось.
Движения неестественно замедлились, будто на старой, потрёпанной жизнью киноплёнке.
Взмах головой, и Нильс отбрасывает назад свалявшуюся от пота чёлку. Раскрывшимися широко глазами он смотрит сквозь всех и приподнимает подбородок, тщетно пытаясь вернуться на ступень, с которой сам скатился мгновение назад. Но теперь его место там, где оказывались все, чьим унижением он раньше поднимал себе и друзьям настроение.
Макс хорошо знал этот взгляд, которым обычно окидывал его друг «недостойное стадо», выбирая, кто сегодня станет его жертвой. Сейчас в этом взгляде не было и намёка на надменность. Только удивление и бесконечное разочарование. Поверхностно скользнув глазами по головам одноклассников, Нильс остановился на единственном человеке, чье мнение его волновало по-прежнему сильно. И снова волна горечи, ведь Макс сиял язвительной улыбкой. В левой руке он держал свою камеру, объективом направленную на опустившегося на самое дно Нильса.
7 октября. Полночь.
И снова я пишу очередной опус в свой дневник, вместо того, чтобы ложиться спать. Свет в комнате родителей давно погас. Свистящий храп отца разносится по квартире с того момента, как мама выключила телевизор. Я ждал около получаса, давая время уснуть и ей. Я не хочу, чтобы они знали, что их ребёнок здоровому подростковому сну предпочитает ночи при свете настольной лампы.
Они ничего не понимают. Мы так полярны. Так отдалены. Если не знать, что я их сын, то предположить между нами родственную связь будет практически невозможно.