льца дыма и слушал, как ирландский радикал и ирландский же оккультист спорят насчет того, кто из них имеет больше прав считать своим другом свихнувшегося маньяка Мэнсона… Минут через десять спорить парням надоело. Еще через пять им надоело ждать. Официантка так больше и не появилась. – Сил нет. Пойдем хоть куда-нибудь. Я пытался объяснить, что такая задержка здесь в порядке вещей, что официантка обязательно появится, просто «Хара-Мамбуру» имеет неповторимую атмосферу… не помогло ничто. Парни хотели выпить. Их не останавливало даже то, что до выступления стриптиз-команды «Отвислые сиськи» оставалось всего сорок минут. Я сдался: – Хорошо. Пойдемте. Давайте только сразу решим куда. – Куда угодно! Только пусть там не заставляют сорок минут ждать пива! – И чтобы без обидных кличек. Безо всяких там «Больших Бенов». Я посмотрел на часы. Двадцать минут третьего. – Можно было бы пойти в хороший бар, но это довольно далеко. – Пойдем куда-нибудь ближе. Умоляю – поскорее. – Из «ближе» здесь только гей-клаб. – Пошли в гей-клаб. Мартин попробовал вмешаться: – Погоди! Это самое… А что там, в гей-клабе? – Да ладно тебе! Выпьем по кружечке. Не понравится – двинем дальше. Мы отправились в гей-клаб. В Петербурге их несколько. Каждый – совершенно не похож на остальные. Есть закрытые для посторонних, и попасть туда с улицы невозможно. Есть экстремальные, где любого посетителя могут привязать вверх ногами к неструганой доске, а потом до крови высечь розами. Клуб «Первомай» был совсем другим. Старинный особняк. Интерьеры и вся фигня. Убаюкивающая музыка. Зеркала во всю стену. Единственная необычная деталь – объявление о том, что в «Первомае» запрещена любая фото – и видеосъемка. Мы заплатили за вход и устроились на плюшевом диване у самого бара. – Почему этот клуб так называется? Местные геи как-то связаны с рабочим движением? – Все проще. Раньше в этом здании располагался Дом культуры «Первомай». Стандартное название, без всякого идеологического подтекста. Дом культуры закрыли, а название осталось. Сейчас так происходит постоянно. У меня рядом с домом есть казино «Большевичка». Никто не удивляется. – Жаль. Я думал… Геи – очень революционная прослойка общества. В 1974-м в Лос-Анджелесе они построили баррикады и камнями забросали полицию… Жаль, что тогда я был еще очень молодым и не мог во всем этом поучаствовать. Дебби сказала: – Ты не революционер, Брайан. Ты просто хулиган. Тебе хочется не рабочей борьбы, а бить окна и бросать камни в полицейских. Брайан довольно кивнул: – Я такой. Да. Но все-таки геи, евреи и студенты – это основа любой революции… Среди большевистских лидеров… – Посмотри по сторонам! Кто тут станет участвовать в твоей революции? Народу в зале было немного. Молодые люди в модных свитерах. Ухоженные мужчины с внешностью бизнесменов средней руки. Аккуратно и неброско одетые девушки… Дорвавшиеся до алкоголя, который выставляли на стол сразу, не заставляя откликаться на обидные клички, ирландцы принялись опрокидывать в рот стаканчики. Пригубив свой «Бифитер», Дебби тронула меня за рукав и предложила пойти потанцевать. – Не знаю, приняты ли здесь гетеросексуальные танцы? – Я хочу с тобой поговорить. Я отставил стакан. С куда большим удовольствием я бы выпил еще стаканчик и наконец покурил. Дебби положила руки мне на плечи. Под ладонями я чувствовал ее тело. Оно было горячее даже сквозь тоненькую футболку. За всю эту неделю я ведь так ни разу к ней и не прикоснулся. Мы болтали, ссорились, выпили вместе небольшое (меньше Ладожского) озеро пива, но я ни разу не притронулся к ее восхитительному телу. – Ты хотела поговорить? – Хотела. – Поговори. – Я НЕ убивала Шона. Я молчал и смотрел на нее. На самом деле я очень хотел, чтобы это было правдой. – Пойми меня правильно. Я не боюсь ответственности. Не боюсь ни спецслужб, ни твоего супермена-капитана. Я – гражданка Юропиен Комьюнити. В том, что мне удастся без проблем покинуть вашу страну, у меня сомнений нет… Я хочу только, чтобы ты не думал, что это сделала я. Потому что я действительно здесь ни при чем. – Не думаю, что твое еэсовское гражданство произведет на нашего капитана сильное впечатление. Если я правильно понимаю, то еще лет десять-пятнадцать назад он отстреливал ваших граждан по дюжине перед завтраком. Просто чтобы размяться. – Что он может мне предъявить? Эту фотографию? Глупо! Да, я знала Шона в Ирландии. Мы встречались. Он был моим парнем – и что? – Ничего. Этого хватит. – Неужели ты думаешь, мне требовалось доехать до России, чтобы понять: главное, чего я хочу в жизни, – это всадить топор в затылок бывшему бойфренду? С которым мы расстались больше года назад? – Я не знаю, что сможет предъявить тебе капитан. Но ты единственная, кто знал Шона до этой поездки. И ты не сказала об этом следователю. – Тьпфу на следователя! Я не видела Шона больше года, а в понедельник с утра встретила его в аэропорту и чуть не умерла от удивления. Мы и говорили-то с ним всего пару минут. – Но ведь говорили, да? – Он спросил, как я? Я сказала, что все о’кей. После этого он достал эту злосчастную фотографию и отдал мне. Сказал, что все это время помнил обо мне и очень скучал. Она прислонила голову к моему плечу и замолчала. Потом опять начала говорить: – Он всегда был таким смешным… Лопоухий. Весь в веснушках. Все девчонки в колледже смеялись и говорили, что лучше переспать с негром, чем с Шоном Малленом… А мне он нравился. – Сложно представить. – Он был очень хорошим. Честным и смелым. – Смелым? – Нет. Не в каком-то смысле… Я думаю, что, наверное, он не дрался ни разу в жизни. Очкарики редко дерутся… Но он все равно был очень смелым. Когда мы начали встречаться, я любила его. Сильно. И тоже очень скучала, когда мы расстались. Я слушал ее, и мне казалось, что это говорит какая-то другая Деирдре. Не та, которая в туннеле рассказывала мне о том, что готова на собственном теле испытать, любят ли русские мужчины анальный секс. Эта длинноногая стерва, способная единственным взглядом сбить с ног махровейшего плейбоя, встречалась с тихоней и откровенным обормотом Шоном?! Чего-то в этой девушке я не понял. Музыка кончилась. Мы вернулись за столик. Мартин посмотрел на меня пьяным взглядом: – Как-то раз у нас в колледже отмечался день Святого Патрика. Нудное официальное мероприятие. С безалкогольными коктейлями и игрой в фанты. – Предлагаешь сыграть? – Там был такой конкурс: мужчинам завязывали глаза, подводили к шеренге девушек и предлагали, пощупав ноги, определить, кто именно перед ним стоит. А для прикола в шеренгу поставили меня. – Прикол получился смешной? – Парень с завязанными глазами долго щупал мои коленки. Омерзительное ощущение. Я сделал большой глоток из стакана и спросил: – Ты все это к чему? – Ни к чему. Просто хочу, чтобы ты знал: этим щупаньем весь мой гомосексуальный опыт и исчерпывается. – Ну и? Мартин наклонился ко мне и свистящим шепотом произнес: – Илья! Они на меня СМОТРЯТ. – Кто? – Все вокруг. Я огляделся. Публика тянула напитки. В нашу сторону никто не смотрел. – Ты смылся танцевать с Дебби, и все. Оглядись вокруг! Мы с Брайаном, между прочим, смотримся как постоянные члены клуба. На хрена мне это надо? Я не гомофоб, но зачем на меня так сочувственно смотреть? – Который здесь? За друга Мартина выбью глаз! Чтоб не смотрели, похабники! – Я не об этом. – А о чем? – Может, пойдем, а? – Господи! Столько слов! Как тебя держит твой редактор? Поехали, собирайтесь. Брайан пробовал возражать. Говорил, что Мартин мнителен и атмосфера в «Первомае» располагает встретить здесь рассвет… Мартин был неумолим. Мы забрали в гардеробе не успевшие высохнуть куртки и плащи и поехали в рейв-подвал «ТБ». Под клуб было оборудовано списанное бомбоубежище. Камуфляжная сетка под потолком, глухо бухающая драм-машина, лазерные пушки в упор расстреливают танцоров. Я подумал, что вечерок выдался забавным. Куда бы мы ни пришли, мы везде были too much. Для «Хара-Мамбуру» мы были чересчур чисты. Для «Первомая» – чересчур гетеросексуальны. Для «ТБ» мы будем, пожалуй, слишком пьяны. Стойка бара выглядела настолько ободранной, словно стояла здесь еще со времен первых пятилеток и уже тогда жизнь ее здорово потрепала. Блики black-light’а отражались на выставленных бутылках, и от этого бар выглядел немного ненастоящим. Мартин призывно помахал рукой: – Бармен! Бармен, стоявший на другом конце стойки и болтавший с симпатичной брюнеткой, покосился в нашу сторону и не шелохнулся. – Ба-армен! Можно на минутку! Та же реакция. Перекрикивая двухсотваттные динамики, пьяный Мартин заорал: – Ба-а-армен! Бармен продолжал разговаривать. Брайан локтем отодвинул Мартина от стойки: – Неправильная тактика. Он едва слышно проговорил: «Пятнадцать долларов!» – и подскочивший бармен сказал, что внимательно его слушает. – Четыре по сто джина. – С содовой? – Давайте с содовой. – Пива? – Попозже. – Чипсы? Фисташки? – Нет, спасибо. Бармен выставил на стойку стаканы, назвал сумму и, оглядев нас, сказал уголком рта: – Я просто был занят. Меня не интересуют ваши пятнадцать долларов. – Прекрасно. Я и не собирался вам их давать. Мы сели за столик и хором отхлебнули из стаканов. – А здесь здорово. – Если бы не дурацкий рейв, было бы совсем хорошо. – А что такое «ТиБи»? – Ты имеешь в виду название клуба? Это значит «Трансформаторная Будка». – Что такое трансформаторная будка? – Честно сказать, я