Он повторял себе, что, разумеется, ему предстоят тяжелые минуты, но он найдет в себе силы перенести их; что, как бы ни была жестока его судьба, но, в конце концов, она в его руках, что он сам волен в ней. Он жадно цеплялся за эту мысль.
Однако, если говорить откровенно, он предпочел бы не ехать в Аррас.
И все же он ехал туда.
Не отрываясь от своих дум, он подстегивал лошадь, которая бежала отличной, мерной и уверенной рысью, делая по два с половиной лье в час.
По мере того как кабриолет подвигался вперед, он чувствовал, как в нем самом что-то отступает назад.
Перед восходом солнца он был в открытом поле; город Монрейль-Приморский уже остался далеко позади. Он наблюдал, как светлеет горизонт; он смотрел, не видя, как перед его глазами проносятся холодные картины зимнего рассвета. У утра есть свои призраки, так же как и у вечера. Он не видел их, но помимо его сознания эти мрачные силуэты деревьев и холмов, путем какого-то почти физического проникновения, добавляли что-то унылое и зловещее к хаосу, царившему в его душе.
Проезжая мимо уединенных домиков, изредка попадавшихся близ дороги, он всякий раз говорил себе: «А люди спокойно спят там, внутри!»
Топот лошади, позвякиванье бубенчиков на сбруе, стук колес по мощеной дороге сливались в приятный однообразный звук. Все это кажется полным очарования, когда человеку весело, и тоскливым – когда ему грустно.
Было уже совсем светло, когда он прибыл в Эсден. Он остановился у постоялого двора, чтобы покормить лошадь овсом и дать ей передохнуть.
Эта лошадь, как и говорил Скофлер, принадлежала к мелкой булонской породе, которая отличается чрезмерно большой головой и брюхом, короткой шеей, но вместе с тем и широкой грудью, широким крупом, крепкими бабками и поджарыми сильными ногами, – некрасивая, но здоровая и выносливая порода. Хотя славная лошадка пробежала за два часа пять лье, на ней не было заметно ни малейшего следа испарины.
Он не вышел из тильбюри. Конюх, принесший овес, вдруг нагнулся и начал рассматривать левое колесо.
– И много вы проехали так? – спросил он.
– А что? – ответил путник, по-прежнему погруженный в свои мысли.
– Я говорю – вы издалека? – повторил конюх.
– Я проехал пять лье.
– Ого!
– Почему «ого»?
Конюх снова нагнулся, с минуту помолчал, не отрывая глаз от колеса, потом выпрямился и сказал:
– Потому что, если это колесо и проехало пять лье, то сейчас уж наверняка не проедет и четверти лье.
Путник выскочил из тильбюри.
– Что вы говорите, друг мой?
– Говорю, что вы просто чудом проехали пять лье, не свалившись вместе с лошадью в какую-нибудь придорожную канаву. Да вы взгляните сами.
Колесо было в самом деле сильно повреждено. От толчка почтовой кареты сломались две спицы; ступица тоже пострадала: гайка на ней едва держалась.
– Скажите, друг мой, – спросил путник у конюха, – нет ли здесь у вас тележника?
– Как не быть, сударь.
– Так я попрошу вас, сходите за ним.
– Да он здесь, в двух шагах. Эй! Дядюшка Бургальяр!
Дядюшка Бургальяр, тележник, стоял на пороге своего дома. Он подошел, осмотрел колесо и скорчил гримасу, как хирург, увидевший сломанную ногу.
– Вы можете немедленно починить это колесо?
– Могу, сударь.
– Когда мне можно будет выехать?
– Завтра.
– Как завтра?
– Тут хватит работы на целый день. А что, сударь, разве вы так спешите?
– Очень спешу. Мне необходимо выехать не позже чем через час.
– Это никак нельзя, сударь.
– Я не постою за деньгами.
– Никак нельзя.
– Ну, хорошо. Через два часа.
– Нет, сегодня нельзя. Ведь надо сделать заново две спицы и ступицу. Нет, сударь, вы никак не сможете выехать до завтра.
– Но дело, по которому я еду, не терпит до завтра. А что, если не чинить это колесо, а просто заменить его новым?
– Это как же?
– Да ведь вы тележник?
– Точно так, сударь.
– Разве у вас не найдется продажного колеса? Тогда я мог бы отправиться в путь сейчас же.
– Колеса взамен вот этого?
– Да.
– Нет, у меня нет готового колеса для вашего кабриолета. Колеса ведь делаются под пару. Два разных колеса невозможно подогнать друг к другу.
– Так продайте мне пару колес.