…Я проснулся и открыл глаза. Сердце, готовое выпрыгнуть наружу, как сумасшедшее билось где-то под самой ключицей. В комнате было темно и жарко: тело мое покрылось липким потом. Я набрал побольше воздуху в грудь и попытался включить свет, но — так часто бывает, когда засыпаешь в незнакомой комнате, — забыл, где находится лампа. Я стал шарить в темноте, и вдруг рука моя будто на что-то наткнулась. Я не почувствовал прикосновения: просто кисть и предплечье как-то мгновенно онемели. Борьба длилась не более секунды: бесчувственные пальцы одолели невидимый барьер и тут же случайно попали на кнопку. Вспыхнул свет.
Правая рука, как и все тело, пылала. Левая была сухой и холодной; она совершенно онемела, как будто я отлежал ее за ночь. Конторка была закрыта, стол пуст.
Не знаю, сколько времени я пролежал так, уставившись в пустоту, слушая гулкий стук чем-то растревоженного сердца. Постепенно ко мне вернулось прежнее ощущение: в комнате явно находился посторонний. Будто какая-то угроза стала вдруг разливаться в воздухе; я догадался, что исходит она от четырехугольника на стене. Усилием воли я заставил себя сесть и вглядеться в таинственный полумрак; виднелось лишь голубоватое пятнышко платья: лицо будто растворилось в воздухе или вжалось в стену.
Комната постепенно наполнилась душно-тяжелым невидимым облаком: медленно, дюйм за дюймом захватывая пространство, оно расползлось по углам, а затем стало сгущаться, стягиваться в комок — прямо над моей головой. Будто само зло вышло из стены всепроникающим ядовитым кошмаром и зависло над изголовьем кровати, подкрадываясь к жертве. Где-то под потолком мне почудился черный дымок — или, может быть, щупальце; длинный и тонкий червячок этот жадно сворачивался и стремительно распрямлялся, бился в каком-то отчаянном поиске, будто не зная, за что зацепиться. Я сжался, пытаясь хоть как-то спрятаться, отдалить от себя этот незримый ужас. Потом принялся повторять про себя: ну конечно же, это сон, все тот же ужасный сон, я никак не вырвусь из своего кошмара…
Неожиданно дверь тихо отворилась, и в комнату вошел Доминик-Джон. Первым моим побуждением было как можно скорее вытолкнуть ничего не подозревающего ребенка из страшной западни. Я вскочил с постели, схватил мальчика и через секунду уже оказался с ним на лестничной площадке. Тельце под ночной рубашкой было холодное — как у лягушки.
В холле было не так уж темно: в высокие окна струился мягкий и тихий лунный свет. Доминик-Джон стал потихоньку высвобождаться: тут только я понял, что вцепился в него мертвой хваткой.
— В чем дело? Что тебе там было нужно?
— Ничего. Я просто забыл: Пу-Чоу куда-то уехал, да? Извините, что разбудил вас.
Пальцы мои разжались. Доминик-Джон улыбнулся мне — все той же своей непостижимой улыбкой, — отпрыгнул в сторону и стремительно исчез в темневшем неподалеку дверном проеме.
Я в растерянности остался стоять на площадке. О возвращении в спальню не могло быть и речи; но куда податься — в незнакомом доме, где не известно расположение комнат? Дверь, куда выбежал мальчик, похоже, вела на лестницу черного хода. Часы пробили четыре; так это не луна светит в окна — должно быть, светает…
Где-то сейчас Арнольд? Немного уже ему, наверное, осталось. Перед глазами как-то сама собой возникла картина: ранний рассвет, серебристый туман над спящей долиной; контуры заводских труб отделяются постепенно от светлеющего фона, тонкая сеть железнодорожных путей проявляется все отчетливее на просторах замусоренных пустырей. И среди этого сонного царства — мой усталый друг вышагивает взад-вперед по безлюдной платформе: в такой час негде ни выпить чаю, ни почитать свежих газет.
Специально, лишь бы хоть чем-то отвлечься, я стал рисовать себе в воображении контуры и детали, складывать их в живые наброски, картины… Вот он сонно трясется в старом купе, душном от застарелой табачной вони; дряхлый локомотив-развалюха грохочет по рельсовым стыкам; а где-то там, впереди, не очень уже далеко, две одиноких женщины на платформе: ждут, чтобы сообщить ему о смерти самого близкого человека…
Ну, а мне благоразумнее всего было бы доспать где-нибудь хотя бы часок. Превозмогая ужас, я заскочил в спальню, схватил пижаму и спустился вниз. В холле стало еще светлее: тонкая вязь рисунка уже виднелась на плавных изгибах штор.