Да, теперь у него есть за что цепляться, чтобы подниматься по утрам. И всё же — он бы отказался от всего этого в одно мгновение, если бы это означало, что он сможет быть с ней.
33
МОЙ КУРЬЕР МЕНЯ НЕНАВИДИТ
Наш с Молли разговор об Уилле не выходит у меня из головы уже несколько дней, крутится и крутится по кругу. Я смогла простить её, но не его? Мужчину, который любил меня больше, чем кто-либо когда-либо. Единственного мужчину, которого я по-настоящему любила.
И, может, именно поэтому я пока не готова его простить. Потому что это так больно. Но действительно ли я готова отпустить человека, с которым могла бы прожить жизнь, из-за ошибки? Да, большой, но ведь не из злого умысла.
Он не раз доказывал, что на него можно положиться, что он добрый и заботливый. Даже вся эта история со счётом из ветклиники, пусть и неудачная попытка, была ради того, чтобы мне не приходилось снова и снова бороться с трудностями. Потому что он видит меня и чувствует, как я устала от того, что всё вокруг постоянно рушится, даже если я сама до сих пор это отрицаю.
Вздох.
Я больше ни в чём не уверена. Всё, что я знаю — в голове полный хаос, сердце запутавшееся и разбитое, и я ужасно по нему скучаю.
Да, разговор с Молли помог, ирония в том, что сейчас я больше всего хочу услышать именно его. Думаю, это о многом говорит: насколько Уилл всегда поддерживал меня, если я до сих пор так отчаянно жду от него хотя бы слова.
Все эти мысли роятся у меня в голове, пока я наливаю себе диетическую колу и жду китайскую еду. День на работе был долгим, но наконец наступили выходные, и я даже немного им рада. Никаких грандиозных планов — только закончить пару проектов, начатых на прошлых выходных: вернуть к жизни потрепанное трикотажное платье Missoni, отбелить шелковые брюки Halston с широкими штанинами, пожелтевшие от времени, и отполировать старые Dr. Martens восьмидесятых, может, даже разрисовать их. Но я жду этого с нетерпением.
Когда раздаётся звонок домофона, я вежливо прошу курьера подняться наверх.
— Нет, мэм, — отвечает он. Ай. «Мэм»? Серьёзно? — Шесть этажей — это слишком. Сами спуститесь и заберите.
— Нет, я всё понимаю. И обычно я бы так и сделала. Но, видите ли, я была бы вам очень благодарна, если бы вы смогли подняться, я вымоталась, весь день на ногах, и подумала, может, на этот раз вы смогли бы сделать исключение и…
— Мэм. — О боже, опять «мэм». — Как вы думаете, чем я зарабатываю на жизнь? Сижу целый день в удобном кресле?
— Н-нет, конечно. Наверное, вы весь день колесите по городу, доставляя еду, да?
— Именно. Так что почему бы вам не спуститься и не забрать заказ? Если нет, я оставлю его на крыльце, но подниматься не буду.
— Пожалуйста. Я знаю, это…
— Я заберу, — раздаётся знакомый голос, прерывая наш спор. — То есть… если ты не против, Бридж. Чтобы я поднялся.
Я на секунду замираю, оглушённая.
— Уилл? Он здесь?
— Да, я… — он прокашливается. — Слушай, тебе даже не придётся со мной разговаривать, если не хочешь, но я могу поднять тебе еду. Могу оставить её прямо у двери. Ещё у меня есть кое-что для тебя, если ты не против.
— Я…
— Прекрасно! Вот ваш заказ, друг мой. Я пошёл.
Тишина. Я всё ещё не нажала кнопку, чтобы впустить его.
— Курьер сейчас…?
— Ушёл? Да. — Он вздыхает. — Слушай, если видеть меня для тебя слишком тяжело, просто впусти меня, и я хотя бы оставлю еду в холле. Не хочу, чтобы её кто-нибудь стащил с крыльца, пока ты будешь спускаться. Если она будет внутри, шансов на это меньше.
— В этом доме? Ни единого, — смеюсь я. И это так приятно — смеяться, пусть и не от души.
Уилл тоже смеётся в домофон и звучит это как музыка.
— Так что ты хочешь сделать? — спрашивает он. — Обещаю, я не буду на тебя давить.
Я прижимаю лоб к дверному косяку у домофона и думаю. Я могла бы сделать так, как он говорит: впустить его, попросить оставить еду внизу, пока он не ушёл. Не видеть его вовсе. А могла бы и принять тот факт, что он здесь, — и… не знаю. Поговорить? Я не уверена, что правильно.
Я знаю лишь одно: я скучаю. И если он пришёл что-то сказать, я хочу это услышать. Неважно, «положено» мне это хотеть или нет. Ведь в конце концов моя любовь к нему никуда не исчезла. Она всё ещё здесь — каждый день, в каждой мелочи, что напоминает о нём и о нас. В каждом маленьком мгновении, которое я храню, и в каждом большом поступке, на который он решался. От тех ночей, когда мы болтали до самого утра, до того, как я дразнила его за то, как он ест хлопья, — и до сих пор этого не понимаю. От того, как он любил моего кота, до того, как вставал на мою защиту всякий раз, когда чувствовал, что меня обидели.