Он переплетает пальцы и сидит, явно неловко себя чувствуя. Мы молчим, пока не сменяется музыка — звучит одна из моих любимых мелодий: медленная, чувственная. Не успев даже подумать, я спрашиваю:
— Потанцуешь со мной и расскажешь?
Уилл поднимает голову, и на его лице появляется медленная улыбка.
— Да. Да, с удовольствием.
Я беру его за руку и веду на импровизированный танцпол — небольшой свободный уголок паба. Обвиваю руками его шею, а он скользит ладонями мне на талию.
Уилл
Боль в его груди разрастается в десять раз за одно мгновение, так что дышать становится почти невозможно. И всё же он предпочёл бы жить с ней вечно, потому что она существует только рядом с ней. Теперь, когда он увидел её, когда держал в своих объятиях, он не хочет больше отводить взгляд. Он всегда будет хотеть, чтобы она была рядом.
14
КТО БЫ МОГ ПОДУМАТЬ, ЧТО МОЙ СОБСТВЕННЫЙ ПОДЪЕЗД МОЖЕТ БЫТЬ ТАКИМ УДОБНЫМ?
Я закрываю глаза и позволяю себе насладиться этой идеальной минутой: руки Уилла на моей талии, моя голова, устроившаяся в идеальной выемке между его грудью и плечом, будто созданной специально для меня, и его запах, которым я дышу, как наркоман. Это Уилл. Целиком.
Его дыхание согревает мое ухо, когда после целого медленного танца в тишине он наконец заговорил:
— Моя мама попала в аварию почти пять лет назад. С тех пор она парализована ниже пояса.
Я замираю и крепче прижимаюсь к нему. Он отвечает тем же — сжимает меня сильнее, словно нуждается в моем прикосновении, чтобы найти силы продолжить рассказ.
— Шёл дождь… даже не дождь — ливень… и… — сквозь шум музыки, разговоров и смеха, сквозь звон посуды, доносящийся с кухни в паре шагов от нас, я отчётливо слышу, как он судорожно сглатывает. — И за рулём был я. Машину понесло по воде, я потерял управление… и просто… разрушил маме жизнь. — Его голос ломается, но он сразу прочищает горло. Всё равно в нем ясно слышны боль, вина и стыд, которые он до сих пор несёт.
Я вцепляюсь в него пальцами, притягивая ещё ближе.
— Уилл, — шепчу я, желая хоть как-то облегчить его боль.
— Я… я не был пьян или что-то такое. Просто потерял управление. Но… — он качает головой и вдыхает мой запах, опуская нос в мои волосы.
— Это была не твоя вина. Совсем.
— Я знаю. Но это не значит, что я не чувствую себя дерьмово из-за этого.
— А с мамой сейчас всё в порядке? Ну… ты сказал, что она парализована, значит, конечно, не совсем. Но… она в порядке?
Он понимает, что я имею в виду.
— Да. Было тяжело поначалу. Очень. Когда начали копиться счета за лечение, всё стало совсем мрачно… — он выдыхает, крепко зажмуривается и качает головой, будто пытается стряхнуть с себя воспоминания. Когда он, кажется, немного берёт себя в руки, продолжает: — Мама была учительницей, так что больших сбережений не имела. Всё, что было, ушло моментально. А папы давно нет — он умер, когда мне было три. Так что мы справлялись вдвоём. Тогда у меня была другая работа, и зарабатывал я мало… — он нахмурено смотрит куда-то мне за спину, потом снова встречается со мной взглядом. — В общем, вот почему я не люблю дождь. Слишком много плохих воспоминаний.
— Я понимаю. И мне очень жаль, что так вышло, — говорю я, и какое-то глубокое инстинктивное желание подсказывает наклониться и поцеловать его в щеку, запустить пальцы в его волосы, чтобы ему стало хоть чуть-чуть легче. Но я не могу. — А сейчас у вас всё хорошо? — спрашиваю я, пытаясь отвлечься от этих мыслей.
— Да. Она просто потрясающая. Освоилась с инвалидным креслом за рекордное время и делает физкультуру каждый день. Никогда не жалуется. Справилась с этим с удивительным позитивом. Честно, таких, как она, больше нет. В этом она немного похожа на тебя, — он улыбается. — Настойчивая.
— А ты сам? — попадаю я точно в цель.
Он словно оседает у меня на руках, в глазах — такая глубина разрушенности, что мне хочется, чтобы его чувство вины стало чем-то материальным, с чем я могла бы сразиться. У меня нет особых навыков рукопашного боя, но я хотя бы попыталась.
— Моя мать парализована, потому что я не справился с управлением и не смог избежать планирования. Так что нет. Я не в порядке. Но это даже нечестно с моей стороны — ведь не я в инвалидном кресле, — голос Уилла ломается. — Она слишком добра. Постоянно говорит, что это не моя вина и что я не должен терзать себя из-за неё.
У меня скручивает живот от боли, исходящей от него. Каждая клеточка хочет стать бальзамом, который её исцелит.